* ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ТОРЖЕСТВЕННАЯ ПОРКА *

Глава I. ПО ВЕНГРИИ

▲▲ Предыдущая   Содержание    Следующая ▲▲
     




      Наконец наступил момент, когда всех распихали по вагонам из расчета сорок два человека или восемь лошадей. Лошади, разумеется, ехали с большими удобствами, так как могли спать стоя. Впрочем, это не имело ровно никакого значения: воинский поезд вез новую партию людей в Галицию на убой.
      И все же, когда поезд тронулся, эти создания почувствовали некоторое облегчение. Теперь хоть что-то определилось, до этого же момента была лишь мучительная неизвестность, паника и бесконечные волнения, когда отправят: сегодня, завтра или послезавтра? Многие испытывали чувство приговоренных к смерти, со страхом ожидающих прихода палача. Но вот палач пришел и наступает успокоение -- наконец-то все кончится!
      Вероятно, поэтому один солдат орал точно помешанный: "Едем! Едем!"
      Старший писарь Ванек был безусловно прав, когда говорил Швейку, что торопиться нечего.
      Прошло несколько дней, прежде чем солдаты разместились по вагонам. И все время не прекращались разговоры о консервах. Умудренный опытом Ванек заявил, что это фантазия. Какие там консервы! Полевая обедня -- это еще куда ни шло. Ведь то же самое было с предыдущей маршевой ротой. Когда есть консервы, полевая обедня отпадает. В противном случае полевая обедня служит возмещением за консервы.
      И правда, вместо мясных консервов появился обер-фельдкурат Ибл, который "единым махом троих побивахом". Он отслужил полевую обедню сразу для трех маршевых батальонов. Два из них он благословил на Сербию, а один-- на Россию.
      При этом он произнес вдохновенную речь, материал для которой, как это не трудно было заметить, был почерпнут из военных календарей. Речь настолько взволновала всех, что по дороге в Мошон Швейк, вспоминая речь, сказал старшему писарю, ехавшему вместе с ним в вагоне, служившем импровизированной канцелярией:
      -- Что ни говори, а это в самом деле будет шикарно. Как он расписывал! "День начнет клониться к вечеру, солнце со своими золотыми лучами скроется за горы, а на поле брани будут слышны последние вздохи умирающих, ржание упавших коней, стоны раненых героев, плач и причитания жителей, у которых над головами загорятся крыши". Мне нравится, когда люди становятся идиотами в квадрате.
      Ванек в знак согласия кивнул головой:
      -- Это было чертовски трогательно!
      -- Это было красиво и поучительно,-- назидательно сказал Швейк.-- Я все прекрасно запомнил и, когда вернусь с войны, буду рассказывать об этом "У чаши". Господин фельдкурат, когда нам это выкладывал, так раскорячился, что меня взял страх, как бы он не поскользнулся да не брякнулся на полевой алтарь, ведь он мог бы разбить себе башку о дароносицу. Он привел нам замечательный пример из истории нашей армии, когда в ней еще служил Радецкий. Тогда над полем брани с вечерней зарей сливался огонь пылавших амбаров. Он будто все это видел своими собственными глазами!
      В тот же день обер-фельдкурат Ибл попал в Вену, и еще один маршевый батальон прослушал ту же поучительную историю, о которой вспоминал Швейк и которая так сильно ему понравилась, что он с полным основанием окрестил ее "идиотизмом в квадрате".
      -- Дорогие солдаты,-- ораторствовал фельдкурат Ибл,-- представьте себе: сейчас сорок восьмой год и только что победоносно окончилась битва у Кустоццы. После десятичасового упорного боя итальянский король Альберт был вынужден уступить залитое кровью поле брани фельдмаршалу Радецкому -- нашему "отцу солдатам", который на восемьдесят четвертом году своей жизни одержал столь блестящую победу. И вот, дорогие мои солдаты, на горе перед покоренной Кустоццей маститый полководец останавливает коня. Его окружают преданные генералы. Серьезность момента овладевает всеми, ибо -- солдаты! -- неподалеку от фельдмаршала лежит воин, борющийся со смертью. Тяжело раненный на поле славы, с раздробленными членами, знаменосец Герт чувствует на себе взор фельдмаршала Радецкого. Превозмогая смертельную боль, доблестный знаменосец холодеющей рукою сжимает в восторге свою золотую медаль. При виде благородного фельдмаршала снова забилось его сердце, а изувеченное тело воспрянуло к жизни. С нечеловеческим усилием умирающий попытался подползти к своему фельдмаршалу.
      "Не утруждай себя, мой доблестный воин!" -- воскликнул фельдмаршал, сошел с коня и протянул ему руку.
      "Увы, господин фельдмаршал,-- вздохнул умирающий воин,-- у меня обе руки перебиты. Прошу вас только об одном. Скажите мне правду: победа за нами?"
      "За нами, милый брат мой,-- ласково ответил фельдмаршал.-- Как жаль, что твоя радость омрачена ранением".
      "Да, высокочтимый вождь, со мною покончено",-- слабеющим голосом вымолвил умирающий, приятно улыбаясь.
      "Хочешь пить?" -- спросил Радецкий.
      "День был жаркий, господин фельдмаршал. Свыше тридцати градусов жары".
      Тогда Радецкий, взял у одного из своих адъютантов походную фляжку, подал ее умирающему. Последний одним большим глотком утолил свою жажду.
      "Да вознаградит вас бог за это сторицей!" -- воскликнул он, пытаясь поцеловать руку своему полководцу.
      "Давно ли служишь?" -- спросил последний.
      "Больше сорока лет, господин фельдмаршал. У Асперна я получил золотую медаль. Сражался и под Лейпцигом, получил "пушечный крест". Пять раз я был смертельно ранен, а теперь мне пришел конец. Но какое счастье, какое блаженство, что я дожил до сегодняшнего дня! Что мне смерть, раз мы одержали победу и императору возвращены его земли!"
      В этот момент, дорогие солдаты, со стороны лагеря донеслись величественные звуки нашего гимна "Храни нам, боже, государя". Мощно и торжественно прозвучали они над полем сражения. И прощающийся с жизнью воин еще раз попытался подняться.
      "Да здравствует Австрия! -- исступленно воскликнул он.-- Да здравствует Австрия! Пусть вечно звучит наш благородный гимн! Да здравствует наш полководец! Да здравствует армия!" Умирающий еще раз склонился к правой руке фельдмаршала, облобызал ее и упал; последний тихий вздох вырвался из его благородной груди. Полководец с непокрытой головой стоял перед трупом одного из лучших своих солдат.
      "Можно только позавидовать такой прекрасной кончине",-- прочувствованно сказал фельдмаршал и закрыл лицо руками.
      Милые воины, я желаю и вам всем дожить до такой прекрасной смерти!..
      Вспоминая эту речь обер-фельдкурата Ибла, Швейк имел полное право назвать его "идиотом в квадрате".
      Затем Швейк поделился своими соображениями о приказах, зачитанных солдатам перед посадкой на поезд. Сначала их ознакомили с приказом по армии, подписанным Францем-Иосифом, а затем им прочитали приказ главнокомандующего Восточной армией эрцгерцога Иосифа-Фердинанда. Оба приказа касались события, происшедшего 3 апреля 1915 года на Дукельском перевале, где два батальона Двадцать восьмого полка вместе с офицерами под звуки полкового оркестра перешли на сторону русских.
      Оба приказа были зачитаны с дрожью в голосе и в переводе на чешский язык гласили:


      "ПРИКАЗ ПО АРМИИ ОТ 17 АПРЕЛЯ 1915 ГОДА:

      Преисполненный горечью, повелеваю вычеркнуть императорский королевский 28-й пехотный полк из списков моих войск за трусость и измену. Приказываю отобрать у покрывшего себя бесчестием полка знамя и передать его в военный музей. Полк, который морально разложился уже на родине и который отправился на театр военных действий с тем, чтобы осуществить свои предательские намерения, отныне перестает существовать.
      Франц-Иосиф I".


      "ПРИКАЗ ЭРЦГЕРЦОГА ИОСИФА-ФЕРДИНАНДА:

      Чешские воинские части не оправдали нашего доверия, особенно в последних боях. Чаще всего они не оправдывали доверия при обороне позиций. В течение продолжительного времени они находились в окопах, что постоянно использовал противник, вступая в связь с подлыми элементами этих воинских частей.
      При поддержке этих изменников атаки неприятеля направлялись обычно именно на те фронтовые части, в которых находилось много предателей.
      Часто неприятелю удавалось захватить нас врасплох, так сказать, без труда проникнуть на наши передовые позиции и захватить в плен большое число их защитников.
      Позор, стократ позор презренным изменникам и подлецам, которые дерзнули предать императора и империю и своими злодеяниями осквернили не только славные знамена нашей великой и мужественной армии, но и ту нацию, к которой они себя причисляют. Рано или поздно их настигнет пуля или петля палача.
      Долг каждого чешского солдата, сохранившего честь, сообщить командиру о таком мерзавце, подстрекателе и предателе. Кто этого не сделает -- сам предатель и негодяй. Этот приказ зачитать всем солдатам чешских полков.
      Императорский королевский 28-й полк приказом нашего монарха уже вычеркнут из рядов армии, и все захваченные в плен перебежчики из этого полка заплатят кровью за свои тяжкие преступления.
      Эрцгерцог Иосиф-Фердинанд".


      -- Да, поздновато нам его прочитали! -- сказал Швейк Ванеку.-- Меня очень удивляет, что нам зачитали это только теперь, а государь император издал приказ семнадцатого апреля. Похоже, по каким-то соображениям нам не хотели немедленно прочитать приказ. Будь я государем императором, я не позволил бы задерживать свои приказы. Если я издаю приказ семнадцатого апреля, так хоть тресни, но прочитай его во всех полках семнадцатого апреля.
      Напротив Ванека в другом конце вагона сидел повар-оккультист из офицерской столовой и что-то писал. Позади него сидели денщик поручика Лукаша бородатый великан Балоун и телефонист Ходоунский, прикомандированный к одиннадцатой маршевой роте. Балоун жевал ломоть солдатского хлеба и в паническом страхе объяснял телефонисту Ходоунскому, что не его вина, если в такой толкотне при посадке он не смог пробраться в штабной вагон к своему поручику.
      Ходоунский пугал Балоуна: теперь, мол, шутить не будут, и за это его ждет пуля.
      -- Пора бы уж положить конец этим мучениям,-- плакался Балоун.-- Как-то раз, на маневрах под Вотицами, со мной это чуть было не случилось. Пропадали мы там от голода и жажды, и когда к нам приехал батальонный адъютант, я крикнул: "Воды и хлеба!" Так вот, этот самый адъютант повернул в мою сторону коня и говорит, что в военное время он приказал бы расстрелять меня перед строем. Но сейчас мирное время, поэтому он велит только посадить меня в гарнизонную тюрьму. Мне тогда здорово повезло: по дороге в штаб, куда он направился с донесением, конь понес, адъютант упал и, слава богу, сломал себе шею.
      Балоун тяжело вздохнул, поперхнулся куском хлеба, закашлялся и, когда отдышался, жадно посмотрел на вверенные ему саквояжи поручика Лукаша.
      -- Господа офицеры,-- произнес он меланхолически,-- получили печеночные консервы и венгерскую колбасу. Вот такой кусочек.
      При этом он с вожделением смотрел на саквояжи своего поручика, словно забытый всеми пес. Терзаемый волчьим голодом, сидит этот пес у дверей колбасной и вдыхает пары варящихся окороков.
      -- Было бы невредно,-- заметил Ходоунский,-- если бы нас встретили где-нибудь хорошим обедом. Когда мы в начале войны ехали в Сербию, мы прямо-таки обжирались на каждой станции, так здорово нас повсюду угощали. С гусиных ножек мы снимали лучшие кусочки мяса, потом делали из них шашки и играли в "волки и овцы" на плитках шоколада. В Хорватии, в Осиеке, двое из союза ветеранов принесли нам в вагон большой котел тушеных зайцев. Тут уж мы не выдержали и вылили им все это на головы. В пути мы ничего не делали, только блевали. Капрал Матейка так облопался, что нам пришлось положить ему поперек живота доску и прыгать на ней, как это делают, когда уминают капусту. Только тогда бедняге полегчало. Из него поперло и сверху и снизу. А когда мы проезжали Венгрию, на каждой станции нам в вагоны швыряли жареных кур. Мы съедали только мозги. В Капошваре мадьяры бросали в вагоны целые туши жареных свиней и одному нашему так угодили свиной головой по черепу, что тот потом с ремнем гонялся за благодетелем по всем запасным путям. Правда, в Боснии нам даже воды не давали. Но зато до Боснии водки разных сортов было хоть отбавляй, а вина -- море разливанное, несмотря на то что спиртные напитки были запрещены. Помню, на одной станции какие-то дамочки и барышни угощали нас пивом, а мы им в жбан помочились. Как они шарахнутся от вагона!
      Всю дорогу мы были точно очумелые, а я не мог различить даже трефового туза. Вдруг ни с того ни с сего команда -- вылезать. Мы даже партию не успели доиграть, вылезли из вагонов. Какой-то капрал, фамилию не помню, кричал своим людям, чтобы они пели "Und die Serben mussen sehen, das wir Osterreicher Sieger, Sieger sind" / Мы покажем этим сербам, что австрийцы победят (нем.)/. Но сзади кто-то наподдал ему так, что он перелетел через рельсы. Потом опять команда: "Винтовки в козлы". Поезд моментально повернул и порожняком ушел обратно. Ну конечно, как всегда во время паники бывает, увезли и наш провиант на два дня. И тут же вблизи, ну как вот отсюда до тех вон деревьев, начала рваться шрапнель. С другого конца приехал командир батальона и созвал всех офицеров на совещание, а потом пришел обер-лейтенант Мацек -- чех на все сто, хотя и говорил только по-немецки,-- и рассказывает -- а сам белый как мел, что дальше ехать нельзя, железнодорожный путь взорван, сербы ночью переправились через реку и сейчас находятся на левом фланге, но от нас еще далеко. Мы-де получим подкрепление и разобьем их в пух и прах. В случае чего никто не должен сдаваться в плен. Сербы, мол, отрезают пленникам уши, носы и выкалывают глаза. То, что неподалеку рвется шрапнель, не следует принимать во внимание: это-де наша артиллерия пристреливается. Вдруг где-то за горой раздалось та-та-та-та-та-та. Это якобы пристреливались наши пулеметы. Потом слева загрохотала канонада. Мы услышали ее впервые и залегли. Через нас перелетело несколько гранат, ими был зажжен вокзал, с правой стороны засвистели пули, а вдали послышались залпы и щелканье затворов. Обер-лейтенант приказал разобрать стоявшие в козлах ружья и зарядить их. Дежурный подошел к нему и доложил, что выполнить приказ никак нельзя, так как у нас совершенно нет боеприпасов. Ведь обер-лейтенант прекрасно знает, что мы должны получить боеприпасы на следующем этапе, перед самыми позициями. Поезд с боеприпасами ехал впереди нас и, вероятно, уже попал в руки к сербам. Обер-лейтенант Мацек на миг оцепенел, а потом отдал приказ: "Bajonett auf",-- сам не зная зачем, просто так, лишь бы что-нибудь делать. Так мы довольно долго стояли в боевой готовности. Потом опять поползли по шпалам, потому что в небе заметили чей-то аэроплан и унтер-офицеры заорали: "Alles decken, decken!" / Всем укрыться, укрыться! (нем.)/ Вскоре выяснилось, что аэроплан был наш и его по ошибке сбила наша артиллерия. Мы опять встали, и никаких приказов, стоим "вольно". Вдруг видим, летит к нам кавалерист. Еще издалека он прокричал: "Wo ist Batallionskommando?" / Где командование батальона? (нем.)/ Командир батальона выехал навстречу всаднику. Кавалерист подал ему какой-то листок и поскакал дальше. Командир батальона прочел по дороге полученную бумагу и вдруг, словно с ума спятил, обнажил саблю и полетел к нам. "Alles zuruck! Alles zuruck! / Все назад! Все назад! (нем.)/ -- заорал он на офицеров.-- Direktion Mulde, einzeln abfallen!" /Направление на ложбину, по одному! (нем.)/ А тут и началось! Со всех сторон, будто только этого и ждали, начали по нас палить. Слева от полотна находилось кукурузное поле. Вот где был ад! Мы на четвереньках поползли к долине, рюкзаки побросали на тех проклятых шпалах. Обер-лейтенанта Мацека стукнуло по голове, он и рта не успел раскрыть. Прежде чем укрыться в долине, мы многих потеряли убитыми и ранеными. Оставили мы их и бежали без оглядки, пока не стемнело. Весь край еще до нашего прихода был начисто разорен нашими солдатами. Единственное, что мы увидели,-- это разграбленный обоз. Наконец добрались мы до станции, где нас ожидал новый приказ: сесть в поезд и ехать обратно к штабу, чего мы не могли выполнить, так как весь штаб днем раньше попал в плен. Об этом нам было известно еще утром. И остались мы вроде как сироты, никто нас и знать не хотел. Присоединили наш отряд к Семьдесят третьему полку, чтобы легче было отступать; это мы проделали с величайшей радостью. Но, чтоб догнать Семьдесят третий полк, нам пришлось целый день маршировать.
      Никто его уже не слушал. Швейк с Ванеком играли в "долгий марьяж". Повар-оккультист из офицерской кухни продолжал подробное письмо своей супруге, которая в его отсутствие начала издавать новый теософский журнал. Балоун дремал на лавке, и телефонисту Ходоунскому не оставалось ничего другого, как повторять: "Да, этого я не забуду..."
      Он поднялся и пошел подглядывать в чужие карты.
      -- Ты бы мне хоть трубку разжег,-- дружески обратился Швейк к Ходоунскому,-- если уж поднялся, чтоб подглядывать в чужие карты. "Долгий марьяж" -- вещь серьезная, серьезнее, чем вся война и ваша проклятая авантюра на сербской границе. Я тут такую глупость выкинул! Так и дал бы себе по морде. Не подождал с королем, а ко мне как раз пришел валет. Ну и балбес же я!
      Между тем повар-оккультист закончил письмо и стал перечитывать его, явно довольный тем, как он тонко все сочинил, ловко обойдя военную цензуру:


      "Дорогая жена!
      Когда ты получишь это письмо, я уже несколько дней пробуду в поезде, потому что мы уезжаем на фронт. Меня это не слишком радует, так как в поезде придется бить баклуши и я не смогу быть полезным, поскольку в нашей офицерской кухне не готовят, а питание мы получаем на станциях. С каким удовольствием я по дороге через Венгрию приготовил бы господам офицерам сегединский гуляш! Но все мои надежды рухнули. Может, когда мы приедем в Галицию, мне представится возможность приготовить настоящую галицийскую "шоулю" -- тушеного гуся с перловой кашей или рисом. Поверь, дорогая Геленка, я всей душой стремлюсь, по мере сил и возможностей, скрасить господам офицерам жизнь, полную забот и напряженного труда. Меня откомандировали из полка в маршевый батальон, о чем я уже давно мечтал, стремясь всею душою даже на очень скромные средства поднять офицерскую полевую кухню на должную высоту. Вспомни, дорогая Геленка, как ты, когда меня призвали, желала мне от всей души попасть к хорошему начальству. Твое пожелание исполнилось: мне не только не приходится жаловаться, но наоборот. Все господа офицеры -- наши лучшие друзья, а по отношению ко мне -- отцы родные. При первой же возможности я сообщу тебе номер нашей полевой почты".


      Это письмо явилось следствием того, что повар-оккультист вконец разозлил полковника Шредера, который до сих пор ему покровительствовал. На прощальном ужине офицеров маршевого батальона, по несчастной случайности, на долю полковника опять не хватило порции рулета из телячьих почек, и "отец родной" отправил "сынка" с маршевым батальоном на фронт, вверив полковую офицерскую кухню какому-то несчастному учителю из школы слепых на Кларове.
      Повар-оккультист еще раз пробежал написанное. Письмо показалось ему достаточно дипломатичным для того, чтобы помочь хоть некоторое время удержаться подальше от поля боя, так как, что там ни говори, а даже на самом фронте должность повара есть своего рода дезертирство. Правда, до призыва на военную службу он как редактор и издатель оккультного научного журнала о загробном мире написал большую статью о том, что никто не должен бояться смерти, и статью о переселении душ.
      Теперь он подошел к Швейку и Ванеку и начал подглядывать к ним в карты. В этот момент оба игрока забыли и думать о чинопочитании. Они играли в "марьяж" уже не вдвоем, а втроем, вместе с Ходоунским.
      Ординарец Швейк распекал старшего писаря Ванека:
      -- Просто удивительно, как вы ухитряетесь так глупо играть. Ведь вы же видите, что он играет на ренонсах, что у меня нет бубен, и все-таки, как неразумная скотина, вместо восьмерки идете трефовым валетом, и этот балбес выигрывает!
      -- Подумаешь, сколько крику из-за одной проигранной взятки,-- послышался вежливый ответ старшего писаря.-- Вы сами играете, как идиот. Из пальца, что ли, я вам высосу бубновую восьмерку, когда у меня на руках совсем нет бубен, а только крупные пики и трефы. Эх вы, бардачный заседатель!
      -- Тогда вам надо было, умная вы голова, играть без козырей! -- с улыбкой присоветовал Швейк.-- Точь-в-точь такое случилось как-то раз в винном погребке "У Вальшов". Там тоже один дуралей имел на руках козыри, но не пользовался ими, а все время откладывал самые маленькие карты в прикуп и пасовал. А какие были карты! Всех мастей, самые крупные! И так же как теперь, если бы вы играли без козырей, я не имел бы никакой выгоды, так и в тот вечер ни мне и ни кому другому это не было выгодно. Шло бы все это кругом, а мы платили бы да платили. Я в конце концов не выдержал и говорю: "Господин Герольд, будьте любезны, не валяйте дурака, играйте без козырей". Ну, а он на меня как набросится: имею, мол, право играть, как хочу, а вы должны держать язык за зубами, я-де с университетским образованием. Но это ему дорого обошлось. Хозяин трактира был знакомый, официантка относилась к нам более чем ласково, а патрулю мы разъяснили -- и все было в наилучшем порядке. Прежде всего, это хулиганство -- нарушать ночную тишину и звать патруль только потому, что ты, поскользнувшись у трактира, упал, проехался по льду носом и в кровь его расквасил. Кроме того, мы и пальцем не тронули этого господина, когда он шулерничал в "марьяже". Ну а когда его разоблачили, он удирал так быстро, что трахнулся со всего размаху. Хозяин трактира и официантка подтвердили, что мы действительно вели себя чрезвычайно джентльменски, а он ничего лучшего не заслужил. Сидел с семи часов вечера до полночи всего за одной-единственной кружкой пива да стаканом содовой воды и корчил из себя бог весть кого потому только, что он профессор университета, а в "марьяже" понимал как свинья в апельсине... Ну, кому теперь сдавать?
      -- Теперь сыграем в "прикупного",-- предложил повар-оккультист,-- по десять геллеров и по два.
      -- Лучше расскажите нам,-- предложил старший писарь Ванек,-- о переселении душ, как это вы рассказывали барышне в кантине, когда разбили себе нос.
      -- О переселении душ я уже слыхал,-- отозвался Швейк.-- Как-то, несколько лет тому назад, я решил, чтобы не отстать от других, заняться, простите за выражение, самообразованием и пошел в читальный зал Пражского промышленного общества. Но, поскольку вид у меня был непрезентабельный и на заднице просвечивало, заняться самообразованием я не смог, в читальный зал меня не пустили и вывели вон, заподозрив, что я пришел красть шубы. Тогда я надел праздничный костюм и пошел в библиотеку Музея. Там мы с товарищем получили книжку о переселении душ. В этой книжке я вычитал, что один индийский император после смерти превратился в свинью, а когда эту свинью закололи, он превратился в обезьяну, из обезьяны -- в барсука, из барсука -- в министра. На военной службе я убедился, что в этом есть доля правды. Ведь всякий, у кого на эполетах хоть одна звездочка, обзывает солдат либо морской свиньей, либо другим каким звериным именем. Поэтому можно предположить, что тысячу лет тому назад эти простые солдаты были знаменитыми полководцами. А в военное время такое переселение душ -- глупейшая вещь. Черт знает, каких только метаморфоз не произойдет с человеком, пока он станет, скажем, телефонистом, поваром или пехотинцем! И вдруг он убит гранатой, а его душа вселяется в какую-нибудь артиллерийскую лошадь. Но вот в батарею, когда она занимает высоту, опять попадает снаряд и разносит на куски лошадь, в которую воплотилась душа покойника. Теперь эта душа мигом переселяется в обозную корову, из которой готовят гуляш для всей воинской части, а из коровы -- ну, скажем, в телефониста, а из телефониста...
      -- Удивляюсь,-- прервал Швейка явно задетый телефонист Ходоунский, -- почему именно я должен быть мишенью для идиотских острот?
      -- Ходоунский, который содержит частное сыскное бюро с фирменной маркой "Око", как у святой троицы, не родственник ли ваш? -- невинно спросил Швейк.-- Очень люблю частных сыщиков. Несколько лет тому назад я отбывал воинскую повинность вместе с одним частным сыщиком по фамилии Штендлер. Голова у него напоминала еловую шишку, и наш фельдфебель любил повторять, что за двадцать лет службы он видел много шишкообразных военных голов, но такой еловой шишки даже представить себе не мог. "Послушайте, Штендлер,-- говорил он ему,-- если бы в нынешнем году не было маневров, ваша шишковидная голова даже для военной службы не пригодилась бы. Ну, а теперь по вашей шишке будет, по крайней мере, пристреливаться артиллерия, когда мы придем в такую местность, где не найдем лучшего ориентира". Ну и натерпелся же бедняга от него! Иногда во время похода вышлет его фельдфебель на пятьсот шагов вперед, а потом командует: "Направление -- голова-шишка!" Этому самому Штендлеру и как частному сыщику страшно не везло. Бывало, он частенько рассказывал, сидя в кантине, сколько пришлось претерпеть ему на этой службе! Получает он, например, задание: выследить супругу одного клиента. Прибегает такой клиент сам не свой в их контору и дает поручение разузнать, не снюхалась ли его супруга с другим, а если снюхалась, то с кем снюхалась, где и как снюхалась. Или же наоборот. Этакая ревнивая баба захочет выследить, с кем шляется ее муж, чтобы иметь основание почаще устраивать дома скандалы. Штендлер был человек образованный, говорил о нарушении супружеской верности в самых деликатных выражениях и, бывало, чуть не плакал, рассказывая нам, как от него требовали, чтобы он застиг "ее" или "его" in flagrant! / На месте преступления (лат.)/. Другой бы, скажем, обрадовался, если бы застал такую парочку in flagrant!, и только глаза бы пялил, а Штендлер, по его словам, в таких случаях сам терялся. Он всегда изысканно выражался и говорил, что смотреть на все эти похабные гнусности у него нет больше сил. Бывало, у нас слюнки текут, как у собаки, мимо которой пронесли вареную ветчину, при его рассказах о позах, в каких он заставал разные парочки. Когда нас оставляли без отпуска в казарме, он нам все это очень тонко описывал. "В таком положении, говорит, я видел пани такую-то с паном таким-то,-- и сообщал их адреса. И был очень грустный при этом.-- А сколько пощечин я получил с той и другой стороны! Но больше всего меня угнетало, что я брал взятки. Одну взятку до самой смерти не забуду. Он голый, и она голая. В отеле -- и не заперлись на крючок! Вот дураки! На диване они не поместились, потому что оба были толстые. Резвились на ковре, словно котята. А ковер такой замызганный, пыльный, весь в окурках. Когда я вошел, оба вскочили, он встал передо мной, руку держит фиговым листком. Она же повернулась ко мне спиной, на коже ясно отпечатался рисунок ковра, а к хребту прилип окурок. "Извините, говорю, пан Земек, я частный детектив Штендлер из бюро Ходоунского, и мой служебный долг поймать вас in flagrant!, согласно заявке вашей уважаемой супруги. Дама, с которой вы находитесь в недозволенной связи, есть пани Гротова". Во всю свою жизнь я не видел более спокойного гражданина. "Разрешите,-- сказал он как ни в чем не бывало,-- я оденусь. Во всем единственно виновата моя супруга, которая своей необоснованной ревностью вынуждает меня вступать в недозволенную связь и, побуждаемая необоснованным подозрением, оскорбляет меня как супруга упреками и отвратительным недоверием. Если, однако, не остается никакого сомнения и позора уже не скрыть... Где мои кальсоны?" -- спросил он спокойно. "На постели". Надевая кальсоны, он продолжал: "Если уже позор скрыть невозможно, остается одно: развод. Но этим пятно позора не смоешь. Вообще развод-- вещь серьезная,-- рассуждал он, одеваясь.-- Самое лучшее, если моя супруга вооружится терпением и не даст повода для публичного скандала. Впрочем, делайте, что хотите. Я вас оставляю здесь наедине с этой госпожой". Пани Гротова между тем забралась в постель. Пан Земек пожал мне руку и вышел".
      Я уже не помню хорошенько, как нам дальше рассказывал пан Штендлер, что он потом ей говорил. Только он весьма интеллигентно беседовал с этой дамой в постели, очень культурно рассуждал, например, что брак вовсе не установлен для того, чтобы каждого вести прямо к счастью, и что долг каждого из супругов побороть похоть, а также очистить и одухотворить свою плоть. "При этом я,-- рассказывал Штендлер,-- начал раздеваться, и, когда разделся, одурел и стал диким, словно олень в период случки, в комнату вошел мой хороший знакомый Штах, тоже частный детектив из конкурировавшего с нами бюро Штерна, куда обратился пан Грот за помощью относительно своей жены, которая якобы была с кем-то в связи. Этот Штах сказал только: "Ага, пан. Штендлер in flagranti с пани Гротовой! Поздравляю!"-- закрыл тихо дверь и ушел.
      "Теперь уж все равно,-- сказала пани Гротова,-- нечего спешить одеваться. Рядом со мною достаточно места".-- "У меня, милостивая государыня, действительно речь идет о месте",-- ответил я, сам не понимая, что говорю. Помню только, я рассуждал о том, что если между супругами идут раздоры, то от этого страдает, между прочим, и воспитание детей".
      Далее он нам рассказал, как он быстро оделся, как вовсю удирал и как решил обо всем немедленно сообщить своему хозяину, пану Ходоунскому. По дороге он зашел подкрепиться, а когда пришел в контору, на нем уже был поставлен крест. Там уже успел побывать Штах, которому его хозяин приказал нанести удар Ходоунскому и показать ему, что представляет собою сотрудник его частного сыскного бюро. А Ходоунский не придумал ничего лучшего, как немедленно послать за женой пана Штендлера, чтобы она сама с ним расправилась, как полагается расправиться с человеком, которого посылают по служебным делам, а сотрудник конкурирующего учреждения застает его in flagranti. "С той самой поры,-- говорил пан Штендлер, когда об этом заходила речь,-- моя башка стала еще больше походить на еловую шишку".
      -- Так будем играть в "пять-- десять"?
      Игра продолжалась.
      Поезд остановился на станции Мошон. Был уже вечер,-- из вагона никого не выпустили.
      Когда поезд тронулся, в одном вагоне раздалось громкое пение. Певец словно хотел заглушить стук колес. Какой-то солдат с Кашперских гор, охваченный религиозным экстазом, диким ревом воспевал тихую ночь, которая спускалась на венгерские долины:


      Gute Nacht! Gute Nacht!
      Allen Muden sei's gebrach..
      Neigt der Tag stille zu Ende,
      ruhen alle fleis'gen Hande,
      Bis der Morgen ist erwacht.
      Gute Nacht! Gute Nacht!
      / Спи, усни! Спи, усни!
      Очи сонные сомкни.
      Луч погас на небе алый,
      засыпай же, люд усталый,
      и до утра отдохни.
      Спи, усни! Спи, усни! (нем.)/



      -- Halt Maul, du Elender! / Заткнись ты, несчастный! (нем.)/ -- прервал кто-то сентиментального певца который сразу же умолк. Его оттащили от окна.
      Но "люд усталый" не отдыхал до утра. Как во всем поезде при свечах. так и здесь при свете маленькой керосиновой лампы, висевшей на стенке продолжали играть в "чапари". Швейк всякий раз, когда кто-нибудь проигрывал при раздаче козырей, возвещал, что это самая справедливая игра. так как каждый может выменять себе столько карт, сколько захочет.
      -- Когда играешь в "прикупного",-- утверждал Швейк,-- можешь брать только туза или семерку, но потом тебе остается только пасовать. Остальные карты брать нельзя. Если же берешь, то на свой риск.
      -- Сыграем в "здоровьице",-- предложил Ванек под общий одобрительный гул.
      -- Семерка червей! -- провозгласил Швейк, снимая карту.-- С каждого по десяти геллеров, сдается по четыре карты. Ставьте, постараемся выиграть.
      На лицах всех присутствовавших выражалось такое довольство, точно не было никакой войны, не было поезда, который вез солдат на передовые позиции, на кровавые битвы и резню, а сидят они в одном из пражских кафе за игорными столиками.
      -- Когда я начал играть, не имея на руках ничего, и переменил все четыре карты, я не думал, что получу туза,-- сказал Швейк после одной партии.-- Куда вы прете с королем? Бью короля тузом!
      В то время как здесь короля били тузом, далеко на фронте короли били друг друга своими подданными.

****

      В штабном вагоне, где разместились офицеры маршевого батальона, с начала поездки царила странная тишина. Большинство офицеров углубилось в чтение небольшой книжки в полотняном переплете, озаглавленной "Die Sunden der Vater". Novelle von Ludwig Ganghofer / "Грехи отцов" Роман Людвига Гангофера (нем.)/. Все одновременно сосредоточенно изучали страницу сто шестьдесят первую. Командир батальона капитан Сагнер стоял у окна и держал в руке ту же книжку, открытую на той же сто шестьдесят первой странице.
      Он смотрел на пейзаж, открывавшийся перед ним, и размышлял о том, как, собственно, вразумительно объяснить, что с этой книгой надлежит делать. Все это было строго конфиденциально.
      Офицеры между тем пришли к заключению, что полковник Шредер совершенно спятил. Он уже давно был малость не в себе, но все же трудно было ожидать, что он так сразу свихнется. Перед отправкой поезда он приказал всем офицерам собраться на последнее совещание, во время которого сообщил, что каждый должен получить по экземпляру книги "Die Sunden der Vater" Людвига Гангофера. Книги эти он приказал принести в канцелярию батальона.
      -- Господа,-- произнес он чрезвычайно таинственно,-- никогда не забывайте страницу сто шестьдесят первую!
      Внимательно прочитав эту страницу, офицеры ничего не поняли. На сто шестьдесят первой странице какая-то Марта подошла к письменному столу, взяла оттуда какую-то роль и громогласно высказала мысль, что публика должна сочувствовать страданиям героя пьесы; потом на той же странице появился некий Альберт, который без устали острил. Но так как остроты относились к предыдущим событиям, они казались такой ерундой, что поручик Лукаш со злости перекусил мундштук.
      -- Совсем спятил старикашка,-- решили все.-- Теперь кончено. Теперь его переведут в военное министерство.
      Обдумав все как следует, капитан Сагнер отошел от окна. Большим педагогическим талантом он не обладал, поэтому у него много времени ушло на то, чтобы составить в голове план лекции о значении страницы сто шестьдесят первой.
      Прежде чем начать свою речь, он обратился к офицерам со словами: "Meine Herren!" / Господа! (нем.)/ -- как это делал дед-полковник, хотя раньше, перед отправкой, все они были для него "Kameraden" / Товарищи (нем.) /.
      -- Also, meine Herren! / Итак, господа! (нем.)/ -- И Сагнер принялся читать лекцию о том, что вчера вечером он получил от полковника инструкцию касательно страницы сто шестьдесят первой в "Die Sunden der Vater" Людвига Гангофера.
      -- Also, meine Herren! -- продолжал он торжественно.-- Перед нами совершенно секретная информация, касающаяся новой системы шифровки полевых депеш.
      Кадет Биглер вытащил записную книжку и карандаш и голосом, выражавшим необычайное усердие и заинтересованность, произнес: "Я готов, господин капитан".
      Все взглянули на этого глупца, усердие которого в школе вольноопределяющихся граничило с идиотизмом. Он добровольно пошел на войну и при первом удобном случае, когда начальник школы вольноопределяющихся знакомился с семейным положением своих учеников, объявил, что его предки писались в прошлом "Бюглер фон Лейтгольд" и что на их гербе было изображено крыло аиста с рыбьим хвостом.
      С этого времени кадета прозвали "крыло аиста с рыбьим хвостом". Биглера сразу невзлюбили и жестоко над ним издевались, тем более что герб совсем не соответствовал солидной фирме его отца, торговавшего заячьими и кроличьими шкурками. Не помогало и то, что этот романтический энтузиаст честно и усердно стремился поглотить всю военную науку, отличался прилежанием и знал не только то, чему его учили. Чем дальше, тем больше он забивал себе голову изучением трудов по военному искусству и истории войн. Он всегда заводил разговор на эти темы, пока его не обрывали и не ставили на свое место. В кругу офицеров он считал себя равным высшим чинам.
      -- Sie, Kadett! / Вы, кадет! (нем.)/ -- сказал капитан Сагнер.-- Покуда я не разрешу вам говорить, извольте молчать. Вас не спрашивают. Нечего сказать, умный солдат! Я сообщаю совершенно секретную информацию, а вы записываете в записную книжку. В случае ее потери вас ждет военно-полевой суд!
      Помимо всего прочего, у кадета Биглера была скверная привычка оправдываться: он старался убедить каждого, что у него только благие намерения.
      -- Осмелюсь доложить, господин капитан,-- ответил он,-- даже в случае потери записной книжки никто не сможет расшифровать, что там написано. так как я стенографирую и мои сокращения прочесть никто не сумеет. Я пользуюсь английской системой стенографии.
      Все посмотрели на него с презрением. Капитан Сагнер махнул рукой и .продолжал свою лекцию:
      -- Я уже упоминал о новом способе шифровки полевых донесений. Вам, вероятно, казалось непонятным, почему полковник рекомендует читать именно сто шестьдесят первую страницу романа Людвига Гангофера "Грехи отцов". Это, господа, ключ к новой шифровальной системе, введенной согласно новому распоряжению штаба армейского корпуса, к которому мы прикомандированы. Как вам известно, имеется много способов шифровки важных сообщений в полевых условиях. Самый новый метод, которым мы пользуемся,-- это дополнительный цифровой метод. Тем самым отпадают врученный вам на прошлой неделе штабом полка шифр и ключ к нему.
      -- Система эрцгерцога Альбрехта, заимствованная из Гронфельда,-- восемь тысяч девятьсот двадцать два Р,-- проворчал себе под нос дотошный кадет Биглер.
      -- Новая система необычайно проста,-- разносился по вагону голос капитана.-- Я лично получил от господина полковника второй том и ключ. Если нам, например, должны будут передать приказ: "Auf der Kote 228 Maschinengewehrfeuer linksrichten" / На высоте 228 направить пулеметный огонь влево (нем.)/, то мы, господа, получим следующую депешу: Sache -- mit -- uns -- das -- wir -- aufsehen -- in-- die-- ver-sprachen -- die -- Martha -- dich -- das -- angstlich -- dann -- wir -- Martha -- wir -- den -- wir -- Dank -- wohl -- Regiekollegium -- Ende -- wir -- versprachen -- wir -- gebessert -- versprachen -- wirklich -- denke -- Idee -- ganz -- herrscht -- Stimme -- letzten / Вещь -- с -- нами -- это -- мы -- посмотреть -- в -- эта -- обещали -- эта -- Марта -- себя -- это -- боязливо -- тогда -- мы -- Марта -- мы -- этого -- мы -- благодарность -- блаженно -- коллегия -- конец -- мы -- обещали -- мы -- улучшили -- обещали -- действительно -- думаю -- идея -- совершенно -- господствует -- голос -- последние (нем..)/.
      Это исключительно просто, без всяких излишних комбинаций. Из штаба по телефону в батальон, из батальона по телефону в роту. Командир, получив эту шифрованную депешу, расшифрует ее следующим способом: берем "Die Sunden der Vater", открываем страницу сто шестьдесят первую и начинаем искать сверху на противоположной странице сто шестидесятой слово "Sache". Пожалуйста, господа! В первый раз "Sache" встречается на странице сто шестидесятой по порядку фраз пятьдесят вторым словом, тогда на противоположной сто шестьдесят первой странице ищем пятьдесят вторую букву сверху. Заметьте себе, что это "а". Следующее слово в депеше -- это "mit". На странице сто шестидесятой это -- седьмое слово, соответствующее седьмой букве на странице сто шестьдесят первой, букве "и". Потом идет "uns", то есть, прошу следить за мной внимательно, восемьдесят восьмое слово, соответствующее восемьдесят восьмой букве на противоположной, сто шестьдесят первой странице. Это буква "f". Мы расшифровали "auf". И так продолжаем, пока не расшифруем приказа: "На высоте двести двадцать восемь направить пулеметный огонь влево". Очень остроумно, господа, просто, и нет никакой возможности расшифровать без ключа сто шестьдесят первой страницы "Die Sunden der Vater" Людвига Гангофера.
      Все молча посмотрели на злосчастные страницы и задумались. На минуту воцарилась тишина, и вдруг кадет Биглер озабоченно вскрикнул:
      -- Herr Hauptmann, ich melde gehorsam... Jesus Maria! Es stimmt nicht / Господин капитан, осмелюсь доложить... Иисус Мария! Не получается! (нем.)/
      И действительно, все было очень загадочно. Сколько господа офицеры ни силились, сколько ни старались, никто, кроме капитана Сагнера, не нашел на странице сто шестидесятой названных слов, а на противоположной, сто шестьдесят первой странице, которой начинался ключ, соответствующих этому ключу букв.
      -- Meine Herren! -- неловко замялся капитан Сагнер, убедившись, что кадет Биглер прав.-- В чем дело? В моем "Die Sunden der Vattr" Гангофера все это есть, а в вашем нет?
      -- С вашего разрешения, капитан,-- отозвался опять кадет Биглер, -- позволю себе обратить ваше внимание на то, что роман Люднига Гангофера в двух томах. Соблаговолите убедиться: на первой странице написано "Роман в двух томах". У нас первый том, а у вас второй.-- развил свою мысль дотошный кадет.-- Поэтому ясно как день, что наши сто шестидесятая и сто шестьдесят первая страницы не совпадают с вашими. У нас совершенно иной текст. Первое слово депеши у вас должно бы получиться "auf", а у нас выходит "Heu"!
      Теперь все обнаружили, что Биглер не так уж глуп.
      -- Я получил второй том в штабе бригады,-- сказал капитан Сагнер. По-видимому, произошла ошибка. Полковник заказал для вас первый том. Очевидно,-- продолжал он таким тоном, словно для него все было ясно и просто еще задолго до начала лекции о чрезвычайно удобном способе шифровки,-- в штабе бригады перепутали. В полк не сообщили, что дело касается второго тома, и вот результат.
      Кадет Биглер обвел всех торжествующим взглядом. Подпоручик Дуб шепнул поручику Лукашу, что "крыло аиста с рыбьим хвостом" здорово утерло нос капитану Сагнеру.
      -- Странный случай, господа,-- снова начал капитан Сагнер, желая завязать разговор и рассеять удручающее молчание.-- В канцелярии бригады сидят ограниченные люди.
      -- Позволю себе подчеркнуть,-- перебил его неутомимый кадет Биглер, которому снова захотелось похвастаться своим умом,-- подобные вещи секретного, строго секретного характера не должны были идти из дивизии через канцелярию бригады. Дела армейского корпуса, являющиеся секретными, сугубо секретными, должны передаваться сугубо секретным циркуляром только командирам частей, дивизий и бригады. Мне известны системы шифров, которыми пользовались во время войн за Сардинию и Савойю, во время англо-французской осады Севастополя, во время боксерского восстания в Китае и во время последней русско-японской войны. Системы эти передавались...
      -- Плевать нам на это, кадет Биглер,-- с выражением презрения и неудовольствия прервал его капитан Сагнер.-- Несомненно одно: система, о которой шла речь и которую я вам объяснил, является не только одной из лучших, но, можно сказать, одной из самых непостигаемых. Все отделы контрразведки вражеских штабов теперь могут заткнуться, они скорее лопнут, чем разгадают наш шифр. Это нечто совершенно новое. Подобных шифров еще никогда не бывало.
      Дотошный кадет Биглер многозначительно кашлянул.
      -- Позволю себе обратить ваше внимание, господин капитан,-- сказал он,-- на книгу Керикгофа о военной шифровке. Книгу эту каждый может заказать в издательстве Военного научного словаря. Там подробно описывается, господин капитан, метод, который вы нам только что объяснили. Изобретателем этого метода является полковник Кирхнер, служивший при Наполеоне Первом в саксонских войсках. Это, господин капитан, метод Кирхнера, метод шифровки словами. Каждое слово депеши расшифровывается на противоположной странице ключа. Метод был усовершенствован поручиком Флейснером в его книге "Handbuch der militarischen Kryptographie" /"Руководство по военной тайнописи" (нем.)/, которую каждый может купить в издательстве Военной академии в Винер-Нейштадте. Пожалуйста, господин капитан.
      Кадет Биглер полез в чемоданчик и вынул оттуда книжку, о которой только что говорил.
      -- Пожалуйста. Извольте удостовериться. Флейснер приводит тот же самый пример. Тот же самый пример, который мы все сейчас слышали.
      Депеша: "Auf der Kote 228 Maschinengewehrfeuer linksrichten".
      Ключ: Ludwig Ganghofer "Die Sunden der Vater", zweiter Band..
      Извольте проследить дальше. Шифр "Sache-- rnit-- uns-- das-- wir -- aufsehen -- in -- die -- versprachen -- die -- Martha". Точно, слово в слово то самое, что мы слышали минуту назад.
      Возразить было нечего. Сопливое "крыло аиста с рыбьим хвостом" было абсолютно право. В штабе армии один из генералов облегчил себе работу: нашел книгу Флейснера о военных шифрах, и дело с концом.
      Пока все это выяснялось, поручик Лукаш старался побороть необъяснимое душевное волнение. Он кусал себе губы, хотел что-то возразить и, наконец, сказал, но совсем не то, что намеревался сказать сначала.
      -- Не следует все это воспринимать трагически,-- произнес он в каком-то странном замешательстве.-- За время нашего пребывания в лагере у Брука-на-Лейте сменилось несколько систем шифровки депеш. Пока мы приедем на фронт, появятся новые системы, но думаю, что там вовсе не останется времени на разгадывание подобной тайнописи. Прежде чем кто-нибудь из нас успеет расшифровать нужный пример, ни батальона, ни роты, ни бригады не будет и в помине. Практического значения это не имеет!
      Капитан Сагнер нехотя согласился.
      -- Практически,-- подтвердил он,-- по крайней мере, что касается моего опыта на сербском фронте, ни у кого не хватало времени на расшифровку. Это не значит, конечно, что шифры не имеют значения во время продолжительного пребывания в окопах, когда мы там засели и ждем. Что же касается частой смены шифров, это тоже верно. Капитан Сагнер одну за другой сдавал свои позиции. -- Главная причина того, что теперь при передаче приказов из штаба на позиции все меньше и меньше пользуются шифрами, заключается в том, что наши полевые телефоны недостаточно совершенны и неясно передают, особенно во время артиллерийской канонады, отдельные слоги. Вы абсолютно ничего не слышите, и это вносит еще большую путаницу.
      -- Замешательство -- самое скверное, что может быть на фронте, господа,-- пророчески изрек он и опять умолк.-- Через минуту,-- снова заговорил капитан, глядя в окно,-- мы будем в Рабе. Meine Herren! Солдаты получат здесь по сто пятьдесят граммов венгерской колбасы. Устроим получасовой отдых.-- Он посмотрел на маршрут.-- В четыре двенадцать отправление. В три пятьдесят восемь -- все по вагонам. Выходить из вагонов по ротам: одиннадцатая и т. д. ...Zugsweise, Direktion Verpflegsmagazin No 6 /Походной колонной, направление-- склад No 6 (нем.)/. Контроль при выдаче ведет кадет Биглер.
      Все посмотрели на кадета Биглера, словно предупреждая: "Придется тебе, молокосос, выдержать здоровый бой".
      Но старательный кадет достал из чемоданчика лист бумаги, линейку, разлиновал бумагу, разграфил лист по маршевым ротам и начал спрашивать офицеров о численном составе их рот; однако ни один из командиров не знал этого толком,-- они могли дать требуемые цифровые данные только приблизительно, пользуясь какими-то загадочными пометками в своих записных книжках.
      Капитан Сагнер с отчаяния принялся читать злополучную книгу "Грехи отцов". Когда поезд остановился на станции Раб, он захлопнул ее и заметил:
      -- Этот Людвиг Гангофер неплохо пишет.
      Поручик Лукаш первый выпрыгнул из штабного вагона и направился к Швейку.

****

      Швейк и его товарищи давно уже кончили играть в карты, а денщик поручика Лукаша Балоун почувствовал такой голод, что начал бунтовать против военного начальства и разорялся о том, что ему прекрасно известно, как объедаются господа офицеры. Теперь хуже, чем при крепостном праве. В старину на военной службе было не так. Еще в войну шестьдесят шестого года офицеры, как рассказывал ему дедушка, живший на содержании у своих детей, делились с солдатами и курицей, и куском хлеба. Причитаниям Балоуна не было конца, и Швейк счел нужным похвалить военные порядки и нынешнюю войну.
      -- Уж очень молодой у тебя дедушка,-- добродушно улыбаясь, начал он, когда приехали в Раб.-- Твой дедушка помнит только войну шестьдесят шестого года, а вот дедушка моего знакомого Рановского служил в Италии еще при крепостном праве. Отслужил он там двенадцать лет и вернулся домой капралом. Работы для него не находилось. Так вот, этого дедушку нанял его же отец. Как-то раз поехали они на барщину корчевать пни. Один пень, как нам рассказывал тот дедушка, работавший у своего тятеньки, был такой здоровенный, что его не могли с места сдвинуть. Ну, дед и говорит: "Оставим эту сволочь здесь. На кой мучиться?" А лесник, услышав это, стал орать и замахнулся на него палкой: "Выкорчевать пень, и все тут". Капрал и сказал-то ему всего-навсего: "Ты молокосос, я старый отставной солдат",-- а уже через неделю получил повестку и опять должен был явиться для отбывания воинской повинности в Италии. Пробыл он там еще десять лет и написал домой, что, когда вернется, трахнет лесника по голове топором. По счастью, лесник умер раньше своей смертью.
      В этот момент в дверях вагона появился поручик Лукаш.
      -- Швейк, идите-ка сюда! -- сказал он.-- Бросьте ваши глупые разглагольствования, лучше разъясните мне кое-что.
      -- Слушаюсь, иду, господин обер-лейтенант.
      Поручик Лукаш увел Швейка с собой. Взгляд, которым он наградил его, не предвещал ничего хорошего.
      Дело заключалось в том, что во время позорно провалившейся лекции капитана Сагнера поручик Лукаш, сопоставив факты, нашел единственно возможное решение загадки. Для этого, правда, не пришлось прибегать к особо сложным умозаключениям, так как за день до отъезда Швейк рапортовал Лукашу: "Господин обер-лейтенант, в батальоне лежат какие-то книжки для господ офицеров. Я принес их из полковой канцелярии".
      Когда Лукаш и Швейк перешли через второй путь и остановились у погашенного локомотива, который уже неделю дожидался поезда с боевыми припасами, Лукаш без обиняков спросил:
      -- Швейк, что стало с этими книжками?
      -- Осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, это очень длинная история, а вы всегда изволите сердиться, когда я рассказываю подробно. Помните, вы разорвали официальное отношение касательно военного займа и хотели мне дать подзатыльник, а я на это вам рассказал, что в одной книжке было написано, как прежде, во время войны, люди платили с окна: за каждое окно двадцать геллеров и с гуся столько же...
      -- Этак, Швейк, мы с вами никогда не кончим,-- прервал поручик. Он заранее решил вести допрос так, чтобы этот прохвост Швейк самого важного не узнал и не мог этого использовать.-- Знаете Гангофера?
      -- Кто он такой? -- вежливо осведомился Швейк.
      -- Немецкий писатель, дурак вы этакий! -- обозлился поручик Лукаш.
      -- Ей-богу, господин обер-лейтенант,-- сказал Швейк, и лицо его выразило искреннюю муку,-- лично я не знаком ни с одним немецким писателем. Я был знаком только с одним чешским писателем, Гаеком Ладиславом из Домажлиц. Он был редактором журнала "Мир животных", и я ему всучил дворняжку за чистокровного шпица. Очень веселый и порядочный был человек. Посещал он один трактир и всегда читал там свои рассказы, такие печальные, что все со смеху умирали, а он плакал и платил за всех. А мы должны были ему петь:


      Домажлицкая башня
      Росписью украшена.
      Кто ее так размалевал,
      Часто девушек целовал.
      Больше нет его здесь:
      Помер, вышел весь...


      -- Вы не в театре! Орет, как оперный певец,-- испуганно прошипел поручик Лукаш, когда Швейк запел последнюю фразу: "Помер, вышел весь..." -- Я вас не об этом спрашиваю. Я хотел только знать, обратили вы внимание, что те книжки, о которых мы говорили,-- сочинение Гангофера? Так что стало с теми книжками? -- злобно выпалил поручик.
      -- С теми, которые я принес из полковой канцелярии? -- задумчиво переспросил Швейк.-- Они действительно, господин обер-лейтенант, были написаны тем, о котором вы спрашивали, не знаком ли я с ним. Я получил телефонограмму прямо из полковой канцелярии. Видите ли, там хотели послать эти книжки в канцелярию батальона, но в канцелярии не было ни души; ведь все непременно должны были пойти в кантину, ибо, отправляясь на фронт, никто не знает, доведется ли ему когда-нибудь опять посидеть в кантине. Так вот, там они были и пили. В других маршевых ротах по телефону тоже никого не смогли отыскать. Памятуя, что мне как ординарцу вы приказали дежурить у телефона, пока к нам не будет прикомандирован телефонист Ходоунский, я сидел и ждал, пока не дошла и до меня очередь. В полковой канцелярии ругались: никуда, мол, не дозвонишься, а получена телефонограмма с приказом забрать из полковой канцелярии книжки для господ офицеров всего маршевого батальона. Так как я понимаю, господин обер-лейтенант, что на военной службе нужно действовать быстро, я ответил им по телефону, что сам заберу эти книжки и отнесу их в батальонную канцелярию. Мне дали такой тяжелый ранец, что я едва его дотащил. Здесь я просмотрел эти книжки. И рассудил по-своему: старший писарь в полковой канцелярии сказал мне, что, согласно телефонограмме, которая была передана в полк, в батальоне уже знают, какие из этих книжек выбрать, который там том. Эти книжки были в двух томах-- первый том отдельно, второй -- отдельно. Ни разу в жизни я так не смеялся, потому, что я прочел много книжек, но никогда не начинал читать со второго тома. А он мне опять: "Вот вам первые тома, а вот-- вторые. Который том должны читать господа офицеры, они уж сами знают!" Я подумал, что все нализались, потому что книжку всегда читают с начала. Скажем, роман об отцовских грехах, который я принес (я, можно сказать, знаю немецкий язык), нужно начинать с первого тома, ведь мы не евреи и не читаем сзаду наперед. Потом по телефону я спросил об этом вас, господин обер-лейтенант, когда вы возвратились из Офицерского собрания. Я рапортовал вам об этих книжках, спросил, не пошло ли на войне все шиворот-навыворот и не полагается ли читать книжки в обратном порядке: сначала второй том, а потом первый. Вы ответили, что я пьяная скотина. раз не знаю, что в "Отче наш" сначала идет "Отче наш" и только потом "аминь"... Вам нехорошо, господин обер-лейтенант? -- с участием спросил Швейк, видя, как побледневший поручик Лукаш схватился за подножку погасшего паровоза.
      Бледное лицо Лукаша уже не выражало злобы. На нем было написано безнадежное отчаяние.
      -- Продолжайте, продолжайте, Швейк... уже прошло. Уже все равно...
      -- И я,-- прозвучал на заброшенном пути мягкий голос Швейка,-- придерживался, как я уже говорил, того же мнения. Однажды я купил кровавый роман "Рож Шаван из Баконского леса", и в нем не хватало первой части. Так мне пришлось догадываться о том, что было вначале. Ведь даже в разбойничьей истории без первой части не обойтись. Мне было совершенно ясно, что, собственно говоря, господам офицерам совершенно бессмысленно читать сначала вторую часть, а потом первую, и глупо было бы с моей стороны передавать в батальон то, что мне сказали в полковой канцелярии: господа офицеры, мол, сами знают, который том должны читать. Вообще вся история с этими книжками, господин обер-лейтенант, казалась мне ужасно странной и загадочной. Я знал, что господа офицеры вообще мало читают, а в грохоте войны...
      -- Оставьте ваши глупости, Швейк,-- простонал поручик Лукаш.
      -- Ведь я, господин обер-лейтенант, тогда же спросил, желаете ли вы сразу оба тома. А вы ответили точь-в-точь как теперь, чтобы я оставил свои глупости -- нечего, мол, таскаться с какими-то книгами, и я решил: раз таково ваше мнение, то остальные господа офицеры должны быть того же мнения. Посоветовался я об этом с нашим Ванеком. Ведь он уже был на фронте и имеет опыт в подобных делах. Он сказал, что поначалу господа офицеры воображали, будто война -- чепуха, и привозили на фронт, словно на дачу, целые библиотеки. Офицеры получали от эрцгерцогинь в дар даже полные собрания сочинений разных поэтов, так что денщики под тяжестью книг сгибались в три погибели и проклинали день, когда их мать на свет родила. Ванек рассказывал, что эти книги совершенно не шли на раскурку, так как были напечатаны на очень хорошей толстой бумаге, а в отхожем месте человек такими стихами обдирал себе, извиняюсь, господин обер-лейтенант, всю задницу. Читать было некогда, так как все время приходилось удирать; все понемножку выбрасывалось, а потом уже стало правилом: заслышав первую канонаду, денщик сразу вышвыривает все книги для чтения. Все это я уже знал, но мне хотелось, господин обер-лейтенант, еще раз услышать ваше мнение, и, когда я вас спросил по телефону, что делать с этими книжками, вы сказали, что, когда мне что-нибудь влезет в мою дурацкую башку, я не отстану до тех пор, пока не получу по морде. Так я, значит, господин обер-лейтенант, отнес в канцелярию батальона только первые тома этого романа, а второй том оставил на время в нашей ротной канцелярии. Сделал я это с добрым намерением, чтобы после того, как господа офицеры прочтут первый том, выдать им второй том, как это делается в библиотеке. Но вдруг пришло извещение об отправке, и по всему батальону была передана телефонограмма,-- все лишнее сдать на полковой склад. Я еще раз спросил господина Ванека, не считает ли он второй том романа лишним. Он мне ответил, что после печального опыта в Сербии, Галиции и Венгрии никаких книг для чтения на фронт не возят. Единственно полезными являются только ящики в городах, куда для солдат складывают прочитанные газеты, так как в газету удобно завертывать табак или сено, что курят солдаты в окопах. В батальоне уже раздали первые тома этого романа, а вторые тома мы отнесли на склад.-- Швейк помолчал, а минуту спустя добавил: -- Там, на этом складе, чего только нет, даже цилиндр будейовицкого регента, в котором он явился в полк по мобилизации.
      -- Одно скажу вам, Швейк,-- с тяжким вздохом произнес поручик Лукаш.-- Вы даже не отдаете себе отчета в размерах своих проступков. Мне уже самому противно без конца повторять, что вы идиот. Слов не хватает, чтобы определить вашу глупость. Когда я называю вас идиотом, это еще очень мягко и снисходительно. Вы сделали такую ужасную вещь, что все преступления, совершенные вами с тех пор, как я вас знаю, ангельская музыка по сравнению с этим. Если бы вы только знали, что вы натворили, Швейк... Но вы этого никогда не узнаете! Если когда-нибудь вспомнят об этих книжках, не вздумайте трепаться, что я сказал вам по телефону насчет второго тома... Если зайдет речь о том, как обстояло дело с первым и вторым томами, вы и виду не подавайте! Вы ничего не знаете, ни о чем не помните! Посмейте только впутать меня в какую-нибудь историю! Смотрите у меня...
      Поручик Лукаш говорил как в лихорадке. Момент, когда он умолк, Швейк использовал для невинного вопроса:
      -- Прошу великодушно простить меня, господин обер-лейтенант, но почему я никогда не узнаю, что я такого ужасного натворил? Я, господин обер-лейтенант, осмелился вас спросить об этом единственно для того, чтобы в будущем избегать подобных вещей. Мы ведь, как говорится, учимся на своих ошибках. Вот, например, литейщик Адамец из Даньковки. Он по ошибке выпил соляную кислоту...
      Швейк не окончил, так как поручик Лукаш прервал его повествование:
      -- Балбес! Ничего я не буду объяснять! Лезьте обратно в вагон и скажите Балоуну, пусть он, когда мы приедем в Будапешт, принесет в штабной вагон булочку и печеночный паштет, который лежит внизу в моем чемоданчике, завернутый в станиоль. А Ванеку скажите, что он лошак. Трижды я приказывал ему представить мне точные данные о численном составе роты. Сегодня мне эти данные понадобились, и оказалось, что у меня старые сведения, с прошлой недели.
      -- Zum Befehl, Herr Oberleutnant, / Слушаюсь, господин обер-лейтенант (нем.)/-- пролаял Швейк и не спеша направился к своему вагону.
      Поручик Лукаш, бредя по железнодорожному полотну, бранил сам себя: "Мне бы следовало надавать ему оплеух, а я болтаю с ним, как с приятелем!"
      Швейк степенно влез в свой вагон. Он проникся уважением к своей особе. Ведь не каждый день удается совершить нечто столь страшное, что даже сам не имеешь права узнать это.

****

      -- Господин фельдфебель,-- доложил Швейк, усевшись на свое место,-- господин обер-лейтенант Лукаш, как мне кажется, сегодня в очень хорошем расположении духа. Он велел передать вам, что вы лошак, так как он уже трижды требовал от вас точных сведений о численном составе роты.
      -- Боже ты мой! -- разволновался Ванек.-- Задам же я теперь этим взводным! Разве я виноват, если каждый бродяга взводный делает, что ему вздумается, и не посылает мне данных о составе взвода? Из пальца мне, что ли, высосать эти сведения? Вот какие порядки у нас в роте! Это возможно только в нашей одиннадцатой маршевой роте. Я это предчувствовал, я так и знал! Я ни минуты не сомневался, что у нас непорядки. Сегодня в кухне недостает четырех порций, завтра, наоборот, три лишних. Если бы эти разбойники сообщали, по крайней мере, кто лежит в госпитале! Еще прошлый месяц у меня в ведомостях значился Никодем, и только при выплате жалованья я узнал, что этот Никодем умер от скоротечной чахотки в будейовицкой туберкулезной больнице, а мы все это время получали на него довольствие. Мы выдали для него мундир, а куда он делся -- один бог ведает. И после этого господин обер-лейтенант называет меня лошаком. Он сам не в состоянии уследить за порядком в своей роте.
      Старший писарь Ванек взволнованно расхаживал по вагону.
      -- Будь я командиром, у меня все бы шло как по-писаному! Я имел бы сведения о каждом. Унтера должны были бы дважды в день подавать мне данные о численном составе. Но что делать, когда наши унтера ни к черту не годятся! И хуже всех взводный Зика. Все шуточки да анекдоты. Ты ему объявляешь, что Коларжик откомандирован из его взвода в обоз, а он на другой день докладывает, что численный состав взвода остался без изменения, как будто Коларжик и сейчас болтается в роте и в его взводе. И так изо дня в день. А после этого я лошак! Нет, господин обер-лейтенант, так вы не приобретете себе друзей! Старший ротный писарь в чине фельдфебеля -- это вам не ефрейтор, которым каждый может подтереть себе...
      Балоун, слушавший разиня рот, договорил за Ванека это изящное словцо, желая, по-видимому, вмешаться в разговор.
      -- Цыц, вы там! -- озлился разволновавшийся старший писарь.
      -- Послушай-ка, Балоун,-- вдруг вспомнил Швейк,-- господин обер-лейтенант велел тебе, как только мы приедем в Будапешт, принести булочку и печеночный паштет в станиоле, который лежит в чемоданчике у господина обер-лейтенанта в самом низу.
      Великан Балоун сразу сник, безнадежно свесив свои длинные обезьяньи руки, и долго оставался в таком положении.
      -- Нет его у меня,-- едва слышно, с отчаянием пролепетал он, уставившись на грязный пол вагона.-- Нет его у меня,-- повторил он отрывисто.-- Я думал... я его перед отъездом развернул... Я его понюхал... не испортился ли... Я его попробовал! -- закричал он с таким искренним раскаянием, что всем все стало ясно.
      -- Вы сожрали его вместе со станиолем,-- остановился перед Балоуном старший писарь Ванек.
      Он развеселился. Теперь ему не нужно доказывать, что не только он лошак, как назвал его поручик Лукаш. Теперь ясно, что причина колебания численности состава "х" имеет свои глубокие корни в других "лошаках". Кроме того, он был доволен, что переменилась тема разговора и объектом насмешек стал ненасытный Балоун и новое трагическое происшествие. Ванека так и подмывало сказать Балоуну что-нибудь неприятно-нравоучительное. Но его опередил повар-оккультист Юрайда. Отложив свою любимую книжку -- перевод древнеиндийских сутр "Прагна Парамита", он обратился к удрученному Балоуну, безропотно принимавшему новые удары судьбы.
      -- Вы, Балоун, должны постоянно следить за собой, чтобы не потерять веры в себя и в свою судьбу. Вы не имеете права приписывать себе то, что является заслугой других. Всякий раз, когда перед вами возникает проблема, подобная сегодняшней -- сожрать или не сожрать,-- спросите самого себя: "В каком отношении ко мне находится печеночный паштет?"
      Швейк счел нужным пояснить это теоретическое положение примером:
      -- Ты, Балоун, говорил, что у вас будут резать свинью и коптить ее и что, как только ты узнаешь номер нашей полевой почты, тебе пришлют окорок. Вот представь себе, полевая почта переслала окорок к нам в роту и мы с господином старшим ротным писарем отрезали себе по куску. Ветчина так нам понравилась, что мы отрезали еще по куску, пока с этим окороком не случилось то, что с одним моим знакомым почтальоном по фамилии Козел. У него была костоеда. Сначала ему отрезали ногу по щиколотку, потом по колено, потом ляжку, а если бы он вовремя не умер, его чинили бы, как карандаш с разбитым графитом. Представь себе, что мы сожрали твой окорок, как ты слопал печеночный паштет у господина обер-лейтенанта.
      Великан Балоун обвел всех грустным взглядом.
      -- Только благодаря моим стараниям,-- напомнил Балоуну старший писарь,-- вы остались в денщиках у господина обер-лейтенанта. Вас хотели перевести в санитары, и вам пришлось бы выносить раненых с поля сражения. Под Дуклой наши три раза подряд посылали санитаров за прапорщиком, который был ранен в живот у самых проволочных заграждений, и все они остались там -- всем пули угодили в голову. Только четвертой паре санитаров удалось вынести его с линии огня, но еще по дороге в перевязочный пункт прапорщик приказал долго жить.
      Балоун не сдержался и всхлипнул.
      -- Постыдился бы,-- с презрением сказал Швейк.-- А еще солдат!
      -- Да-а, если я не гожусь для войны! -- захныкал Балоун.-- Обжора я, ненасытный я, это правда. А ведь все потому, что оторвали меня от привычной жизни. Это у нас в роду. Покойник отец в Противинском трактире бился об заклад, что за один присест съест пятьдесят сарделек да два каравая хлеба, и выиграл. А я раз поспорил, что съем четырех гусей и две миски кнедликов с капустой, и съел. Бывало, после обеда захочется закусить. Схожу в чуланчик, отрежу себе кусок мяса, пошлю за жбаном пива и умну килограмма два копченого мяса. Служил у нас батрак Вомела, старый человек, так он мне всегда внушал, чтобы я этим не гордился и не приучался к обжорству. Он, мол, помнит, как дед рассказывал про одного обжору. Во время войны восемь лет подряд не родился хлеб. Пекли тогда что-то из соломы и из льняного жмыха, а когда в молоко могли накрошить немного творогу,-- ведь хлеба-то не было,-- это считалось большим праздником. Обжора-мужик помер через неделю, потому что его желудок к голоду был непривычен.
      Балоун обратил печальный взор к небу.
      -- Но я верю, что господь бог хоть и наказует людей за грехи, но все же совсем их своей милостью не оставляет.
      -- Господь бог сотворил обжор, он о них и позаботится,-- заметил Швейк.-- Один раз тебя уже связывали, а теперь ты вполне заслужил передовые позиции. Когда я был денщиком господина обер-лейтенанта, он во всем на меня полагался. Ему и в голову не приходило, что я могу что-нибудь у него сожрать. Когда выдавали сверх пайка, он мне обычно говорил: "Возьмите это себе, Швейк" или же: "Чего там, мне много не нужно. Оставьте мне часть, а с остальным поступайте как знаете".
      Когда мы жили в Праге, он меня посылал в ресторан за обедом. Порции там были очень маленькие, так я, чтоб он ничего плохого не вообразил, покупал ему на свои последние деньги еще одну порцию, только бы он наелся досыта! Но как-то он об этом дознался. Я приносил из ресторана меню, а он себе выбирал. Однажды он выбрал фаршированного голубя. Когда мне дали половину голубя, я решил, что господин обер-лейтенант может подумать, будто другая половина съедена мной. Купил я еще одну половину и принес домой такую царскую порцию, что господин обер-лейтенант Шеба, который в тот день искал, где бы ему пообедать, и зашел в гости к моему лейтенанту как раз в обеденное время, тоже наелся. А когда наелся, то заявил: "Только не рассказывай мне, что это одна порция. Нигде в мире ты не получишь по меню целого фаршированного голубя. Если сегодня мне удастся стрельнуть деньги, то я пошлю за обедом в этот твой ресторан. Сознайся, это двойная порция?" Господин обер-лейтенант попросил меня подтвердить, что деньги были отпущены на одну порцию: ведь не знал же он, что в этот день у него будут гости! Я подтвердил. "Вот видишь! -- сказал мой обер-лейтенант.-- Но это еще пустяки. Недавно Швейк принес на обед две гусиные ножки. Представь себе: лапша, говядина с сарделевой подливой, две гусиные ножки, кнедликов и капусты прямо до потолка и, наконец, блинчики".
      -- Та-тта-тата! Черт подери! -- облизывался Балоун.
      Швейк продолжал:
      -- Это явилось камнем преткновения. Господин обер-лейтенант Шеба на следующий же день послал своего долговязого денщика в наш ресторан. Тот принес ему на закуску маленькую кучку куриного пилава, ну словно шестинедельный ребенок накакал в пеленочку,-- так, ложечки две. Тут господин обер-лейтенант Шеба бросился на него: ты, мол, половину сам сожрал, а тот знай твердит, что не виновен. Господин обер-лейтенант Шеба съездил ему по морде и поставил в пример меня: он, мол, вот какие порции носит господину обер-лейтенанту Лукашу. На другой день этот невинно избитый солдат снова пошел за обедом, расспросил обо мне в ресторане и рассказал все своему господину, а тот, в свою очередь, моему обер-лейтенанту. Сижу я вечером с газетой и читаю сводки вражеских штабов с поля сражения. Вдруг входит мой обер-лейтенант, весь бледный, и сразу ко мне -- признавайся-де, сколько двойных порций купил в ресторане за свой счет; ему, мол, все известно, и никакое запирательство мне не поможет. Он, мол, давно знает, что я идиот, но что я к тому же еще и сумасшедший -- это ему будто бы в голову не приходило. Я-де так его опозорил, что теперь у него единственное желание застрелить меня, а потом себя. "Господин обер-лейтенант,-- объясняю я.-- Когда вы меня принимали в денщики, то в первый же день заявили, что все денщики воры и подлецы, а так как в этом ресторане действительно давали очень маленькие порции, то вы и взаправду могли подумать, что я такой же подлец, как и все, способный жрать вашу..."
      -- Господи милостивый! -- прошептал Балоун, нагнулся за чемоданчиком поручика Лукаша и скрылся с ним в глубине вагона.
      -- Потом поручик Лукаш,-- продолжал Швейк,-- стал рыться во всех карманах, а когда это ни к чему не привело, он вынул из жилетки серебряные часы и отдал их мне. Так растрогался! "Швейк, говорит, когда я получу жалованье, составьте счет, сколько я вам должен. А часы эти -- мой подарок. И в другой раз не будьте идиотом". Как-то раз нам пришлось очень туго, и я отнес часы в ломбард...
      -- Что вы там делаете, Балоун? -- вдруг воскликнул старший писарь Ванек.
      Бедняга Балоун поперхнулся от неожиданности. Он уже успел открыть чемоданчик поручика Лукаша и запихивал в рот его последнюю булочку.

****

      Мимо станции, не останавливаясь, прошел другой воинский поезд, битком набитый "дейчмейстерами", которых отправляли на сербский фронт. Они до сих пор не опомнились после восторженных проводов в Вене и без устали орали:


      Prinz Eugenius, der edle Ritter,
      wollt` dem Kaiser wiedrum kriegen
      Stadt und Festung Belegrad.
      Er lies schlagen einen Brucken,
      das man kunnt` hinuberrucken
      mit der Armee wohl fur die Stadt.
      / Храбрый рыцарь, принц Евгений,
      обещал монарху в Вене,
      что вернет ему Белград:
      перекинет мост понтонный,
      и тотчас пойдут колонны
      на войну, как на парад (нем.)/



      Какой-то капрал с залихватски закрученными усами облокотился о плечи солдат, которые, сидя в дверях, болтали ногами, и высунулся из вагона. Капрал дирижировал и неистово кричал:


      Als der Brucken war geschlagen,
      das man kunnt` mit Stuck und Wagen
      frei passier'n den Donauflus,
      bei Semlin schlug man das Lager
      alle Serben zu verjagen...
      / Скоро мост был перекинут
      и обоз тяжелый двинут
      вместе с войском за Дунай.
      Под Землином стали наши,
      чтоб из сербов сделать кашу... (нем.)
      /

      Вдруг он потерял равновесие, вылетел из вагона, на лету со всего маху ударился животом о рычаг стрелки и повис на нем, как наколотый. Поезд же шел все дальше, и в задних вагонах пели другую песню:


      Graf Radetzky, edier Degen,
      schwur's des Kaisers Feind zu fegen
      aus der falschen Lombardei.
      In Verona langes Hoffen,
      als mehr Truppen eingetroffen,
      fuhlt und ruhrt der Held sich frei...
      /Граф Радецкий, воин бравый,
      из Ломбардии лукавой
      клялся вымести врагов.
      Ждал в Вероне подкреплений
      и, хоть не без промедлений,
      дождался, вздохнул легко... (нем.)/



      Наколотый на дурацкую стрелку воинственный капрал был мертв. Около него на карауле уже стоял молодой солдатик из состава вокзальной комендатуры, исключительно серьезно выполнявший свои обязанности. Он стоял навытяжку с таким победоносным видом, будто это он насадил капрала на стрелку.
      Молодой солдат был мадьяр, и, когда из эшелона батальона Девяносто первого полка приходили смотреть на капрала, он орал на всю станцию:
      -- Nern szabat! Nem szabat! Komision militar, nern szabat! / Не разрешается! Не разрешается! Военная комиссия, не разрешается! (венг. и нем.)/
      -- Уже отмучился,-- вздохнул бравый солдат Швейк, который также оказался среди любопытствующих.-- В этом есть свое преимущество. Хоть он и получил кусок железа в живот, зато все знают, где похоронен. Его могилу не придется разыскивать на всех полях сражений. Очень аккуратно накололся,-- со знанием дела прибавил Швейк, обойдя капрала со всех сторон,-- кишки остались в штанах...
      -- Nem szabat! Nem szabat! -- кричал молоденький мадьярский солдат.-- Komision militar -- Bahnhof, nem szabat!
      За спиной Швейка раздался строгий окрик:
      -- Вы что тут делаете?
      Перед ним стоял кадет Биглер. Швейк отдал честь.
      -- Осмелюсь доложить, рассматриваем покойника, господин кадет.
      -- А что за агитацию вы здесь развели? Какое вам до всего этого дело?
      -- Осмелюсь доложить, господин кадет,-- с достоинством и спокойно ответил Швейк,-- я никогда никакой "заагитации" не вел.
      За спиной кадета послышался смех солдат, и старший писарь Ванек выступил вперед.
      -- Господин кадет,-- объяснил он,-- господин обер-лейтенант послал сюда ординарца Швейка, чтобы тот сообщил ему о случившемся. Я был недавно в штабном вагоне. Вас там разыскивает Матушич по распоряжению господина командира батальона. Вам следует немедленно явиться к господину капитану Сагнеру.
      Когда минуту спустя раздался сигнал "на посадку", все разбрелись по вагонам.
      Ванек, идя рядом со Швейком, сказал:
      -- Когда собирается много народу, вы поменьше разглагольствуйте. У вас могут быть неприятности. Раз этот капрал из "дейчмейстеров", то будут говорить, что вы радовались его смерти. Ведь Биглер -- заядлый чехоед.
      -- Да ведь я ничего и не говорил,-- возразил Швейк тоном, исключавшим всякое сомнение;-- разве только, что капрал напоролся аккуратно и все кишки остались у него в штанах... Он мог...
      -- Лучше прекратим этот разговор, Швейк.-- И старший писарь Ванек сплюнул.
      -- Ведь все равно,-- не унимался Швейк.-- где за государя императора вылезут кишки, здесь или там. Он свой долг выполнил... Он мог бы...
      -- Посмотрите, Швейк,-- прервал его Ванек,-- ординарец батальона Матушич опять несется к штабному вагону. Удивляюсь, как он еще не растянулся на рельсах.
      Незадолго перед этим между капитаном Сагнером и усердным Биглером произошел очень резкий разговор.
      -- Я удивлен, кадет Биглер,-- начал капитан Сагнер.-- Почему вы немедленно не доложили мне, что солдатам не выдали сто пятьдесят граммов венгерской колбасы? Теперь мне самому приходится ходить и выяснять, почему солдаты возвращаются со склада с пустыми руками. Господа офицеры тоже хороши, словно приказ не есть приказ. Ведь я точно выразился: "На склад походной колонной поротно". Это значит, если вы на складе ничего не достали, то и возвращаться нужно походной колонной поротно. Я вам приказал, кадет Биглер, поддерживать порядок, а вы пустили все на самотек. Обрадовались, что теперь не нужно подсчитывать порции колбасы, и преспокойно пошли смотреть, как это я наблюдал из окна, на напоровшегося капрала из "дейчмейстеров". А когда я приказал вас позвать, вы дали волю своей кадетской фантазии и понесли всякий вздор. Я, мол, пошел убедиться, не ведется ли около напоротого капрала какой-либо агитации...
      -- Осмелюсь доложить, ординарец одиннадцатой роты Швейк...
      -- Оставьте меня в покое с вашим Швейком! -- закричал капитан Сагнер.-- Не думайте, кадет Биглер, что вам здесь удастся разводить интриги против поручика Лукаша. Мы послали туда Швейка... Вы так на меня смотрите, словно я к вам придираюсь. Да... я придираюсь к вам, кадет Биглер... Если вы не уважаете своего начальника, стараетесь его осрамить, то я вам устрою такую службу, что вы, кадет Биглер, долго будете помнить станцию Раб. Хвастаться своими теоретическими познаниями... Погодите, вот только прибудем на фронт... Тогда я пошлю вас в офицерскую разведку за проволочные заграждения... А как вы рапортуете? Да я и рапорта от вас не слышал, когда вы вошли... Даже теоретически, кадет Биглер...
      -- Осмелюсь доложить, господин капитан / Все разговоры между офицерами, естественно, ведутся на немецком языке. (Прим. автора.)/, что вместо ста пятидесяти граммов венгерской колбасы солдаты получили по две открытки. Пожалуйста, господин капитан...
      Биглер подал командиру батальона две открытки, изданные дирекцией венского военного архива, начальником которого был генерал-от-инфантерии Войнович. На одной стороне был изображен русский солдат, бородатый мужик, которого обнимает скелет. Под карикатурой была подпись: "Der Tag, an dem das perfide Rusland krepieren wird, wird ein Tag der Erlosung fur unsere ganze Monarchie sein" / День, когда подохнет вероломная Россия, будет днем избавления для всей нашей монархии (нем.)/ Другая открытка была сделана в Германской империи. Это был подарок германцев австро-венгерским воинам. На верху открытки было напечатано: "Viribus unitis" / Объединенными силами (лит.)/ ниже помещалась картинка -- сэр Грей на виселице: внизу под ним весело отдают честь австрийский и германский солдаты. Под картинкой стишок из книжки Грейнца "Железный кулак" -- веселые куплеты о наших врагах. Германские газеты отмечали, что стихи Грейнца хлестки, полны неподдельного юмора и непревзойденного остроумия. Текст под виселицей в переводе:


      Грей


      На виселице в приятной выси
      Качается Эдуард Грей из породы лисьей.
      Надо бы повесить его ранее,
      Но обратите внимание:
      Ни один наш дуб сука не дал,
      Чтоб баюкать того, кто Христа предал,
      И приходится болтаться скотине
      На французской республиканской осине.


      Не успел капитан Сагнер прочесть эти стишки, полные "неподдельного юмора и непревзойденного остроумия", как в штабной вагон влетел батальонный ординарец Матушич.
      Он был послан капитаном Сагнером на телеграф при станционной военной комендатуре узнать, нет ли каких приказов, и принес телеграмму из бригады. Прибегать к шифровальному ключу не пришлось. Телеграмма была нешифрованная и гласила: "Rasch abkochen, dann Vormarsch nach Sokal" / Быстро сварить обед и наступать на Сокаль (нем.)/.
      Капитан Сагнер озабоченно покачал головой.
      -- Осмелюсь доложить,-- сказал Матушич,-- комендант станции велел просить вас лично зайти к нему для переговоров. Получена еще одна телеграмма.
      Несколько позже между комендантом вокзала и капитаном Сагнером произошел строго конфиденциальный разговор.
      Содержание первой телеграммы: "Быстро сварить обед и наступать на Сокаль" -- вызвало недоумение: ведь в данный момент батальон находился на станции Раб. И все же телеграмма должна была быть передана по назначению. Адресат -- маршевый батальон Девяносто первого полка, копия -- маршевому батальону Семьдесят пятого полка, который находился позади. Подпись правильная: "Командующий бригадой Риттер фон Герберт".
      -- Весьма секретно, господин капитан,-- предостерег комендант вокзала.-- Из вашей дивизии получена секретная телеграмма. Командир вашей бригады сошел с ума. Его отправили в Вену после того, как он разослал из бригады по всем направлениям несколько дюжин подобных телеграмм. В Будапеште вы получите еще одну такую же телеграмму. Все его телеграммы, понятно, следует аннулировать. Но пока мы никакого распоряжения не получили. У меня на руках, как я уже сказал, только приказ из дивизии: нешифрованные телеграммы во внимание не принимать. Но вручать я их обязан, так как на этот счет я не получил от своих инстанций никаких указаний. Через свои инстанции я справлялся у командования армейского корпуса. Начато расследование... Я кадровый офицер старой саперной службы,-- прибавил он.-- Участвовал в строительстве нашей стратегической железной дороги в Галиции. Господин капитан,-- сказал он минуту спустя,-- нас, стариков, начавших службу с простого солдата, гонят только на фронт! Нынче в военном министерстве штатских инженеров путей сообщения, сдавших экзамен на вольноопределяющегося, как собак нерезаных... Впрочем, вы ведь все равно через четверть часа поедете дальше... Помню, как однажды в кадетской школе в Праге я, ваш старший товарищ, помогал вам при упражнениях на трапеции. Тогда нас обоих оставили без отпуска. Вы ведь тоже дрались в своем классе с немцами... / Оба офицера вели разговор по-немецки. Эта фраза звучала так: "Sie haben sich damals auch mit den deutschen Mitschulern gerauft". (Прим. автора.)/ С вами вместе учился Лукаш, и вы, кажется, были большими друзьями. Все это вспомнилось мне, когда я по телеграфу получил список офицеров маршевого батальона, которые проследуют через мою станцию с маршевым батальоном. Много воды утекло с тех пор. Я тогда очень симпатизировал кадету Лукашу.
      На капитана Сагнера весь этот разговор произвел удручающее впечатление. Он узнал того, с кем говорил. В бытность свою учеником кадетского училища комендант руководил антиавстрийской оппозицией. Позднее погоня за чинами вытеснила у них оппозиционные настроения. Особенно задело его упоминание о поручике Лукаше, которого по каким-то неизвестным причинам, не в пример ему, Сагнеру, всюду обходили.
      -- Поручик Лукаш -- отличный офицер,-- подчеркнуто сказал капитан Сагнер.-- Когда отправится поезд?
      Комендант станции посмотрел на часы:
      -- Через шесть минут.
      -- Иду,-- заторопился Сагнер.
      -- Я думал, вы мне что-нибудь скажете на прощание, Сагнер...
      -- Итак, до свидания / В действительности Сагнер сказал: "Also, nazdar!" (Прим. автора.)/,-- ответил Сагнер и вышел из помещения комендатуры вокзала.

****

     Вернувшись в штабной вагон поезда, капитан Сагнер нашел всех офицеров на своих местах. Они, разбившись на группы, играли в "чапари" (frische viere). Не играл только кадет Биглер. Он перелистывал начатые рукописи о событиях на театре военных действий. Кадет Биглер мечтал отличиться не только на поле сражения, но и на литературном поприще, как летописец военных событий. Обладатель удивительных крыльев и рыбьего хвоста собирался стать выдающимся военным писателем. Его литературные опыты начинались многообещающими заглавиями, и в них, как в зеркале, отражался милитаризм той эпохи. Но темы еще не были разработаны, на четвертушках бумаги значились только наименования будущих трудов.
      "Образы воинов великой войны", "Кто начал войну?", "Политика Австро-Венгрии и рождение мировой войны", "Заметки с театра военных действий", "Австро-Венгрия и мировая война", "Уроки войны", "Популярная лекция о возникновении войны", "Размышления на военно-политические темы", "День славы Австро-Венгрии", "Славянский империализм и мировая война", "Военные документы", "Материалы по истории мировой войны", "Дневник мировой войны", "Ежедневный обзор мировой войны", "Первая мировая война", "Наша династия в мировой войне", "Народы Австро-Венгерской монархии под ружьем", "Борьба за мировое господство", "Мой опыт в мировую войну", "Хроника моего военного похода", "Как воюют враги Австро-Венгрии", "Кто победит?", "Наши офицеры и наши солдаты", "Достопамятные деяния моих солдат", "Из эпохи великой войны", "В пылу сражений", "Книга об австро-венгерских героях", "Железная бригада", "Собрание моих писем с фронта", "Герои нашего маршевого батальона", "Пособие для солдат на фронте", "Дни сражений и дни побед", "Что я видел и испытал на поле сражения", "В окопах", "Офицер рассказывает...", "С сынами Австро-Венгрии вперед!", "Вражеские аэропланы и наша пехота", "После боя", "Наши артиллеристы -- верные сыны родины", "Даже если бы все черти восстали против нас...", "Война оборонительная и война наступательная", "Кровь и железо", "Победа или смерть", "Наши герои в плену".
      Капитан Сагнер подошел к кадету Биглеру, просмотрел все рукописи и спросил, для чего он все это написал и что все это значит.
      Кадет Биглер восторженно ответил, что каждая надпись означает заглавие книги, которую он напишет. Сколько заглавий -- столько книг.
      -- Я хотел бы, господин капитан, чтобы обо мне, когда я паду на поле брани, сохранилась память. Моим идеалом является немецкий профессор Удо Крафт. Он родился в тысяча восемьсот семидесятом году, в нынешнюю мировую войну добровольно вступил в ряды войск и пал двадцать второго августа тысяча девятьсот четырнадцатого года в Анло. Перед своей смертью он издал книгу "Самовоспитание к смерти за императора" / Udo Kraft. Selbsterziehung zum Tod fur Kaiser. C. F. Amelangs Verlag. Leipzig./.
      Капитан Сагнер отвел Биглера к окну.
      -- Покажите, кадет Биглер, что там еще у вас. Меня чрезвычайно интересует ваша деятельность,-- с нескрываемой иронией попросил капитан Сагнер.-- Что за тетрадку вы сунули за пазуху?
      -- Да так, пустяки, господин капитан,-- смутился Биглер и по-детски залился румянцем.-- Извольте удостовериться.
      Тетрадь была озаглавлена:


      СХЕМЫ ВЫДАЮЩИХСЯ И СЛАВНЫХ БИТВ
      ВОЙСК АВСТРО-ВЕНГЕРСКОЙ АРМИИ.
      СОСТАВЛЕНО СОГЛАСНО ИСТОРИЧЕСКИМ ИССЛЕДОВАНИЯМ
      ИМПЕРАТОРСКИМ КОРОЛЕВСКИМ ОФИЦЕРОМ
      АДОЛЬФОМ БИГЛЕРОМ.
      ПРИМЕЧАНИЯМИ И КОММЕНТАРИЯМИ СНАБДИЛ
      ИМПЕРАТОРСКИЙ КОРОЛЕВСКИЙ ОФИЦЕР АДОЛЬФ БИГЛЕР.


      Схемы были страшно примитивны.
      Открывалась тетрадь схемой битвы у Нердлингена 6 сентября 1634 года, затем следовали битвы у Зенты 11 сентября 1697 года, у Кальдьеро 31 октября 1805 года, под Асперном 22 мая 1809 года, битва народов под Лейпцигом в 1813 году, далее битва под Санта-Лючией в мае 1848 года и бои у Трутнова 27 июня 1866 года. Последней в этой тетради была схема битвы у Сараева 19 августа 1878 года. Схемы и планы битв ничем не отличались друг от друга. Позиции одной воюющей стороны кадет Биглер обозначил пустыми клеточками, а другой -- заштрихованными. На той и другой стороне был левый фланг, центр и правый фланг. Позади -- резервы. Там и здесь -- стрелки. Схема битвы под Нердлингеном, так же как и схема битвы у Сараева, напоминала футбольное поле, на котором еще в начале игры были расставлены игроки. Стрелки же указывали, куда та или другая сторона должна послать мяч.
      Это моментально пришло в голову капитану Сагнеру, и он спросил:
      -- Кадет Биглер, вы играете в футбол?
      Биглер еще больше покраснел и нервно заморгал; казалось, он собирается заплакать. Капитан Сагнер с усмешкой перелистывал тетрадку и остановился на примечании под схемой битвы у Трутнова в австро-прусскую войну.
      Кадет Биглер писал: "Под Трутновом нельзя было давать сражения, ввиду того что гористая местность не позволяла генералу Мацухелли развернуть дивизию, которой угрожали сильные прусские колонны, расположенные на высотах, окружавших левый фланг нашей дивизии".
      -- По-вашему, сражение у Трутнова,-- усмехнулся капитан Сагнер, возвращая тетрадку кадету Биглеру,-- можно было дать только в том случае, если бы Трутнов лежал на ровном месте. Эх вы, будейовицкий Бенедек! Кадет Биглер, очень мило с вашей стороны, что за короткое время пребывания в рядах императорских войск вы старались вникнуть в стратегию. К сожалению, у вас все выглядит так, будто это мальчишки играют в солдаты и сами производят себя в генералы. Вы так быстро повысили себя в чине, прямо одно удовольствие! Императорский королевский офицер Адольф Биглер! Этак, пожалуй, мы еще не доедем до Будапешта, а вы уже будете фельдмаршалом. Еще позавчера вы взвешивали у папаши коровью кожу, императорский королевский лейтенант Адольф Биглер! Послушайте, ведь вы даже не офицер. Вы кадет. Вы нечто среднее между ефрейтором и унтер-офицером. Вы с таким же правом можете называть себя офицером, как ефрейтор, который в трактире приказывает величать себя "господином штабным писарем".
      -- Послушай, Лукаш -- обратился он к поручику,-- кадет Биглер у тебя в роте. Этого парня подтяни. Он подписывается офицером. Пусть сперва заслужит это звание в бою. Когда начнется ураганный артиллерийский огонь и мы пойдем в атаку, пусть кадет Биглер со своим взводом порежет проволочные заграждения, der gute Junge! A propos / Милый мальчик! (нем.) Кстати (франц.)/, тебе кланяется Цикан, он комендант вокзала в Рабе.
      Кадет Биглер понял, что разговор закончен, отдал честь и, красный как рак, побежал по вагону, пока не очутился в самом конце коридора.
      Словно лунатик, он отворил дверь уборной и, уставившись на немецко-венгерскую надпись "Пользование клозетом разрешается только во время движения", засопел, начал всхлипывать и горько расплакался. Потом спустил штаны и стал тужиться, утирая слезы. Затем использовал тетрадку, озаглавленную "Схемы выдающихся и славных битв австро-венгерской армии, составленные императорским королевским офицером Адольфом Бигле-ром". Оскверненная тетрадь исчезла в дыре и, упав на колею, заметалась между рельсами под уходящим воинским поездом.
      Кадет промыл покрасневшие глаза водой и вышел в коридор, решив быть сильным, дьявольски сильным. С утра у него болели голова и живот.
      Он прошел мимо заднего купе, где ординарец батальона Матушич играл с денщиком командира батальона Батцером в венскую игру "шнопс" ( "шестьдесят шесть").
      Заглянув в открытую дверь купе, кадет Биглер кашлянул. Они обернулись и продолжали играть дальше.
      -- Не знаете разве, что полагается? -- спросил кадет Биглер.
      -- Я не мог, mi' is' d' Trump' ausganga / У меня вышли все козыри (нем. диал.)/,-- ответил денщик капитана Сагнера Батцер на ужасном немецком диалекте Кашперских гор.-- Мне полагалось, господин кадет, идти с бубен,-- продолжал он,-- с крупных бубен и сразу после этого королем пик... вот что надо было мне сделать...
      Не проронив больше ни слова, кадет Биглер залез в свой угол. Когда к нему подошел подпрапорщик Плешнер, чтоб угостить коньяком, выигранным им в карты, то удивился, до чего усердно кадет Биглер читает книгу профессора Удо Крафта "Самовоспитание к смерти за императора".
      Еще до Будапешта кадет Биглер был в доску пьян. Высунувшись из окна, он непрерывно кричал в безмолвное пространство:
      -- Frisch drauf! Im Gottes Namen frisch drauf! / Смелее вперед! С богом, смелее вперед! (нем.)/
      По приказу капитана Сагнера, ординарец батальона Матушич втащил Биглера в купе и вместе с денщиком капитана Батцером уложил его на скамью. Кадету Биглеру приснился сон.


      СОН КАДЕТА БИГЛЕРА ПЕРЕД ПРИЕЗДОМ В БУДАПЕШТ


      Он -- майор, на груди у него signum laudis / Знак отличия (лат.)/ и железный крест. Он едет инспектировать участок вверенной ему бригады. Но не может уяснить себе, каким образом он, кому подчинена целая бригада, все еще остается в чине майора. Он подозревает, что ему был присвоен чин генерал-майора, но "генерал" затерялся в бумагах на полевой почте.
      В душе он смеялся над капитаном Сагнером, который тогда, в поезде, грозился послать его резать проволочные заграждения. Впрочем, капитан Сагнер вместе с поручиком Лукашем уже давно, согласно его -- Биглера предложению, были переведены в другой полк, в другую дивизию, в другой армейский корпус.
      Кто-то ему даже рассказывал, что оба они, удирая от врага, позорно погибли в каких-то болотах. Когда он ехал в автомобиле на позиции для инспектирования участка своей бригады, для него все было ясно. Собственно, он послан генеральным штабом армии.
      Мимо идут солдаты и поют песню, которую он читал в сборнике австрийских песен "Es gilt" /"Дело идет о том" (нем.)/:


      Halt euch brav, ihr tapf'ren Bruder,
      werft den Feind nur herzhaft nieder?
      last des Kaisers Fahne weh'n...i
      / Держитесь стойко, храбрецы,
      врага разите, удальцы,
      стяг императорский развейте... (нем.)/



      Пейзаж напоминает иллюстрации из "Wiener Illustrierte Zeitung" / "Венская иллюстрированная газета" (нем.)/.
      На правой стороне у амбара разместилась артиллерия. Она обстреливает неприятельские окопы, расположенные у шоссе, по которому он едет в автомобиле. Слева стоит дом, из которого стреляют, в то время как неприятель пытается ружейными прикладами вышибить двери. Возле шоссе горит вражеский аэроплан. Вдали виднеются кавалерия и пылающие деревни. Дальше, на небольшой возвышенности, расположены окопы маршевого батальона, откуда ведется пулеметный огонь. Вдоль шоссе тянутся окопы неприятеля. Шофер ведет машину по шоссе в сторону неприятеля. Генерал орет в трубку шоферу:
      -- Не видишь, что ли, куда едем? Там неприятель.
      Но шофер спокойно отвечает:
      -- Господин генерал, это единственная приличная дорога. И в хорошем состоянии. На соседних дорогах шины не выдержат.
      Чем ближе к позициям врага, тем сильнее огонь. Снаряды рвутся над кюветами по обеим сторонам сливовой аллеи. Но шофер спокойно передает в трубку:
      -- Это отличное шоссе, господин генерал! Едешь как по маслу. Если мы уклонимся в сторону, в поле, у нас лопнет шина... Посмотрите, господин генерал! -- снова кричит шофер.-- Это шоссе так хорошо построено, что даже тридцатисполовинойсантиметровые мортиры нам ничего не сделают. Шоссе словно гумно. А на этих каменистых проселочных дорогах у нас бы лопнули шины. Вернуться обратно мы также не можем, господин генерал!
      "Дз-дз-дз-дзум!" -- слышит Биглер, и автомобиль делает огромный скачок.
      -- Не говорил ли я вам, господин генерал,-- орет шофер в трубку,-- что шоссе чертовски хорошо построено. Вот сейчас совсем рядом разорвалась тридцативосьмисантиметровка, а ямы никакой, шоссе как гумно. Но стоит заехать в поле -- и шинам конец. Теперь по нас стреляют с расстояния четырех километров.
      -- Куда мы едем?
      -- Это будет видно,-- отвечал шофер,-- пока шоссе такое, я за все ручаюсь.
      Рывок! Страшный полет, и машина останавливается.
      -- Господин генерал,-- кричит шофер,-- есть у вас карта генерального штаба?
      Генерал Биглер зажигает электрический фонарик и видит, что у него на коленях лежит карта генерального штаба. Но это морская карта гельголандского побережья 1864 года, времен войны Пруссии и Австрии с Данией за Шлезвиг.
      -- Здесь перекресток,-- говорит шофер,-- обе дороги ведут к вражеским позициям. Однако для меня важно только одно -- хорошее шоссе, чтобы не пострадали шины, господин генерал... Я отвечаю за штабной автомобиль...
      Вдруг удар, оглушительный удар, и звезды становятся большими, как колеса. Млечный Путь густой, словно сливки.
      Он -- Биглер -- возносится во вселенную на одном сиденье с шофером. Все остальное обрезано, как ножницами. От автомобиля остался только боевой атакующий передок.
      -- Ваше счастье,-- говорит шофер,-- что вы мне через плечо показывали карту. Вы перелетели ко мне, остальное взорвалось. Это была сорокадвухсантиметровка. Я это предчувствовал. Раз перекресток, то шоссе ни черта не стоит. После тридцативосьмисантиметровки могла быть только сорокадвухсантиметровка. Ведь других пока не производят, господин генерал.
      -- Куда вы правите?
      -- Летим на небо, господин генерал, нам необходимо сторониться комет. Они пострашнее сорокадвухсантиметровок.
      -- Теперь под нами Марс,-- сообщает шофер после долгой паузы.
      Биглер снова почувствовал себя вполне спокойным.
      -- Вы знаете историю битвы народов под Лейпцигом? -- спрашивает он.-- Фельдмаршал князь Шварценберг четырнадцатого октября тысяча восемьсот тринадцатого года шел на Либертковице, шестнадцатого октября произошло сражение за Линденау, бой генерала Мервельдта. Австрийские войска заняли Вахав, а когда девятнадцатого октября пал Лейпциг...
      -- Господин генерал,-- вдруг перебил его шофер,-- мы у врат небесных, вылезайте, господин генерал. Мы не можем проехать через небесные врата, здесь давка. Куда ни глянь -- одни войска.
      -- Задавите кого-нибудь,-- кричит он шоферу,-- сразу посторонятся!
      И, высунувшись из автомобиля, генерал Биглер орет:
      -- Achtung, sie Schweinbande! / Берегитесь, свиньи! (нем.)/ Вот скоты, видят генерала и не подумают сделать равнение направо!
      Шофер его успокаивает:.
      -- Это им нелегко, господин генерал: у большинства оторваны головы.
      Генерал Биглер только теперь замечает, что толпа состоит из инвалидов, лишившихся на войне отдельных частей тела: головы, руки, ноги. Однако недостающее они носят с собой в рюкзаке. У какого-то праведного артиллериста, толкавшегося у небесных врат в разорванной шинели, в мешке был сложен весь его живот с нижними конечностями. Из мешка какого-то праведного ополченца на генерала Биглера любовалась половина задницы, которую ополченец потерял под Львовом.
      -- Таков порядок,-- опять поясняет шофер, проезжая сквозь густую толпу,-- вероятно, они должны пройти высшую небесную комиссию.
      В небесные врата пропускают только по паролю, который генерал Биглер тут же вспомнил: "Fur Gott und Kaiser" / За бога и императора (нем.)/.
      Автомобиль въезжает в рай.
      -- Господин генерал,-- обращается к Биглеру офицер-ангел с крыльями. когда они проезжают мимо казармы для рекрутов-ангелов,-- вы должны явиться в ставку главнокомандующего.
      Миновали учебный плац, кишевший рекрутами-ангелами, которых учили кричать "аллилуйя".
      Проехали мимо группы солдат, где рыжий капрал-ангел муштровал растяпу рекрута-ангела в полной форме, бил его кулаком в живот и орал: "Шире раскрывай глотку, грязная вифлеемская свинья. Разве так кричат "аллилуйя"? Словно кнедлик застрял у тебя во рту. Хотел бы я знать, какой осел впустил тебя, скотину, сюда в рай? Попробуй еще раз..." -- "Гла-гли-гля!" -- "Ты что, бестия, и в раю у нас будешь гнусить? Еще раз попробуй, ты, кедр ливанский!"
      Поехали дальше, но еще долго был слышен рев напуганного гнусавого ангела-рекрута: "Гла-гли-глу-гля" и крик ангела-капрала: "А-ли-лу-и-я-а-и лу-и-я, корова ты иорданская!"
      Потом они увидели величественное сияние над большим зданием, вроде Мариинских казарм в Чешских Будейовицах, а над зданием -- два аэроплана, один слева, другой справа; между ними, посредине, натянуто громадное полотно с колоссальной надписью:

      К. U. K. GOTTES HAUPTQUARTIER

      /Императорская и королевская штаб-квартира бога (нем.)/
      Два ангела в форме полевой жандармерии высаживают генерала Биглера из автомобиля, берут его за шиворот и отводят наверх, на второй этаж.
      -- Ведите себя прилично перед господом богом,-- говорят они ему у дверей и вталкивают внутрь.
      Посреди комнаты, на стенах которой висят портреты Франца-Иосифа и Вильгельма, наследника престола Карла-Франца-Иосифа, генерала Виктора Данкеля, эрцгерцога Фридриха и начальника генерального штаба Конрада фон Гетцендорфа, стоит господь бог.
      -- Кадет Биглер,-- строго спрашивает бог,-- вы меня узнаете? Я бывший капитан Сагнер из одиннадцатой маршевой роты.
      Биглер оцепенел.
      -- Кадет Биглер,-- возглашает опять господь бог,-- по какому праву вы присвоили себе титул генерал-майора? По какому праву вы, кадет Биглер, разъезжали в штабном автомобиле по шоссе между вражескими позициями?
      -- Осмелюсь доложить...
      -- Молчать, кадет Биглер, когда с вами разговаривает бог.
      -- Осмелюсь доложить,-- еще раз, заикаясь, начинает Биглер.
      -- Так вы не изволите замолчать? -- кричит на него бог, открывает дверь и зовет: -- Два ангела, сюда!
      В помещение входят два ангела с ружьями через левое крыло. Биглер узнает в них Матушича и Батцера.
      Уста господа бога вещают:
      -- Бросьте его в сортир!
      Кадет Биглер проваливается куда-то, откуда несет страшной вонью.

****

     Напротив спящего кадета сидели Матушич с денщиком капитана Сагнера Батцером и все время играли в "шестьдесят шесть".
      -- Stink awer d'Kerl wie a'Stockfisch / А воняет, парень, словно треска (нем. диал.)/,-- сказал Батцер, который с интересом наблюдал, как спящий кадет Биглер подозрительно вертится,-- mus d'Hosen voll ha'n / Наложил, должно быть, полные штаны (нем. диал.)/
      -- Это с каждым может случиться,-- философски заметил Матушич.-- Не обращай внимания. Не тебе его переодевать. Сдавай-ка лучше карты.
      Уже было видно зарево огней над Будапештом. Над Дунаем ощупывал небо прожектор.
      Кадету Биглеру, очевидно, снилось уже другое. Он бормотал:
      -- Sagen sie meiner tapferen Armee, das sie sich in meinem Herzen ein unvergangliches Denkmal der Liebe und Dankbarkeit errichtet hat / Передайте моей доблестной армии, что она воздвигла себе в моем сердце вечный памятник любви и благодарности (нем.)/.-- Так как при этих словах он заворочался, вонь опять ударила Батцеру в нос, он сплюнул и проворчал:
      -- Stink, wie a'Haizlputza, wie a'bescheisena Haiziputzar / Воняет, как золотарь! Как засранный золотарь! (нем. диал.)/.
      А кадет Биглер ворочался все беспокойнее и беспокойнее. Его новый сон был необычайно фантастичен: он защищал Линц в войне за австрийское наследство. Ему снились редуты и укрепления вокруг города. Его главная ставка превращена в большой госпиталь. Повсюду лежат раненые и держатся за животы. Мимо палисадов города Линца проезжают французские драгуны Наполеона I.
      А он, комендант города, стоит над всеми ними, тоже держится за живот и кричит французскому парламентеру:
      -- Передайте своему императору, что я не сдамся!
      Потом боли в животе как будто утихли, и он со своим батальоном через палисады бежит из города, вперед, к славе и победе, и видит, как поручик Лукаш подставляет свою грудь под палаш французского драгуна, чтобы отвести удар, направленный на него -- Биглера -- защитника осажденного Линца.
      Поручик Лукаш умирает у его ног, восклицая:
      -- Ein Mann, wie Sie, Herr Oberst, ist nutiger, als ein nichtsnutziger Oberleutnant! /Такой человек, как вы, господин полковник, более необходим, чем никчемный обер-лейтенант! (нем.)/
      Растроганный защитник Линца отворачивается от умирающего, но тут картечь попадает ему в седалищные мышцы. Биглер машинально ощупывает штаны и чувствует на руке что-то липкое. Он кричит:
      -- Санитары! Санитары! -- и падает с коня...
      Батцер и Матушич подняли свалившегося с лавки кадета Биглера. Затем Матушич направился к капитану Сагнеру и доложил, что с кадетом Биглером творится что-то неладное.
      -- Это не с коньяку,-- сказал он.-- Вернее всего -- холера. Кадет Биглер на всех станциях пил воду. В Мошоне я видел, как он...
      -- Холеру сразу не схватишь, Матушич. Скажите врачу -- он рядом в купе, пусть его осмотрит.
      К батальону был прикомандирован "врач военного времени", вечный студент-медик и корпорант Вельфер. Он любил выпить и подраться, но медицину знал как свои пять пальцев. Он прослушал курс медицинских факультетов в различных университетских городах Австро-Венгрии, был на практике в самых разнообразных клиниках, но не имел звания доктора по той простой причине, что по завещанию покойного дяди студенту-медику Фридриху Вельферу выплачивалась ежегодная стипендия до получения им диплома врача. Эта стипендия была приблизительно раза в четыре больше жалованья ассистента в больнице. И кандидат медицинских наук Фридрих Вельфер добросовестно стремился по возможности отсрочить получение звания доктора медицины.
      Наследники чуть не сошли с ума, объявляли его идиотом, делали попытки женить на богатой невесте, только бы избавиться от него. Член приблизительно двенадцати корпорантских кружков, кандидат медицинских наук Фридрих Вельфер, чтобы позлить наследников, издал несколько сборников весьма приличных стихов в Вене, Лейпциге, Берлине, печатался в "Sirnplicissimus" и спокойно продолжал учиться: над ним не каплет!
      Но вот разыгралась война и коварно нанесла ему удар в спину. Поэта, автора книг "Lachende Lieder" / "Смеющиеся песни" (нем.)/, "Krug und Wissenschaft" / "Кружка и наука" (нем.)/, "Marchen und Parabein" / "Сказки и притчи" (нем.)/, забрали безо всяких, а один из наследников приложил все усилия, чтобы беззаботный Фридрих Вельфер получил звание "лекаря военного времени". Он выдержал экзамен. В письменной форме ему был предложен ряд вопросов, на которые он обязан был прислать ответы. На все вопросы он дал стереотипный ответ: "Lecken sie mir Arsch" / Поцелуйте меня в задницу (нем.)/. Три дня спустя полковник торжественно объявил, что Фридрих Вельфер получил диплом доктора медицинских наук, который давно заслужил, и что старший штабной врач назначает его в госпиталь пополнения. Теперь от его поведения будет зависеть быстрое продвижение по службе. Известно, правда, что в разных городах у Фридриха Вельфера были дуэли с офицерами, но сейчас время военное, и это все предано забвению.
      Автор книги стихов "Кружка и наука" закусил губы и пошел служить. После того как было установлено, что по отношению к солдатам он вел себя чрезвычайно снисходительно и задерживал их в больнице по возможности дольше, в то время когда лозунгом было: "Валяться и подохнуть в больнице или валяться и подохнуть в окопах -- все равно подохнуть",-- доктора Вельфера отправили с тринадцатым маршевым батальоном на фронт.
      Кадровые офицеры батальона считали его неполноценным, офицеры запаса, чтобы не углублять пропасть между собой и кадровиками, также не замечали его и не дружили с ним.
      Капитан Сагнер, естественно, чувствовал себя намного выше бывшего кандидата медицинских наук, изрезавшего за время своей долголетней учебы множество офицеров. Когда Вельфер -- "лекарь военного времени" -- прошел мимо Сагнера, тот даже не посмотрел на него и продолжал разговаривать с поручиком Лукашем о каких-то пустяках, вроде того, что около Будапешта разводят тыкву. В связи с этим поручик Лукаш вспомнил, как на третьем году обучения в кадетской школе он с товарищами "из штатских" был в Словакии. Раз они пришли к евангелическому пастору-словаку. Тот угостил их жареной свининой с гарниром из тыквы. Потом налил им вина и сказал:


      Тыква, свинья,
      хочет вина,--


      на что Лукаш страшно обиделся / Разговор капитана Сагнера с поручиком Лукашем ведется на чешском языке. (Прим. автора.)/.
      -- Будапешта мы почти не увидим,-- с сожалением заметил капитан Сагнер.-- Согласно маршруту, мы должны простоять здесь только два часа.
      -- Думаю, что будут переформировывать состав,-- ответил поручик Лукаш.-- Мы прибудем на сортировочную станцию Transport-Militar-Bahnhof /Вокзал для воинских эшелонов (нем.)/.
      К ним подошел "лекарь военного времени" Вельфер.
      -- Пустяки,-- сказал он, улыбаясь.-- Господ, которые мечтают со временем стать офицерами и хвастаются в Офицерском собрании своими стратегическо-историческими познаниями, следовало бы предупредить, что вредно в один присест съедать посылку со сластями. С момента отъезда из Брука кадет Биглер проглотил, как он сам признается, тридцать трубочек с кремом, а на вокзалах пил только кипяченую воду. Это напоминает мне, господин капитан, стихи Шиллера: "Wer sagt von..." / Кто говорит о... (нем.)/
      -- Послушайте, доктор,-- прервал его капитан Сагнер,-- не о Шиллере речь. Что, собственно, случилось с кадетом Биглером?
      "Лекарь военного времени" Вельфер ухмыльнулся:
      -- Кандидат в офицеры, ваш кадет, просто обделался. Это не холера и не дизентерия, а самый простой и обыкновенный случай. Ничего особенного, человек всего-навсего обделался. Ваш господин кандидат в офицеры выпил коньяку больше, чем следовало, и обделался. Но, по-видимому, он обделался бы и без коньяку, с одних только трубочек, которые ему прислали из дому. Это ребенок. Насколько мне известно, в Офицерском собрании он всегда выпивал только четвертинку вина. Он абстинент...
      Доктор Вельфер сплюнул.
      -- Он покупал всегда линцские пирожные!
      -- Значит, ничего серьезного? -- переспросил капитан Сагнер.-- Но... получив огласку, такое дело...
      Поручик Лукаш встал и заявил, обращаясь к Сагнеру:
      -- Благодарю покорно за такого взводного командира!
      -- Я помог ему стать на ноги,-- сказал Вельфер, не переставая улыбаться.-- Об остальном соблаговолите распорядиться сами, господин батальонный командир. Я сдам кадета Биглера в здешний госпиталь и выдам справку, что у него дизентерия. Тяжелый случай дизентерии... необходима изоляция. Кадет Биглер попадет в заразный барак... Это, без сомнения, лучший выход из положения,-- продолжал Вельфер с тою же отвратительной улыбкой. -- Одно дело -- обделавшийся кадет, другое-- кадет, заболевший дизентерией.
      Капитан Сагнер строго официально обратился к своему приятелю Лукашу:
      -- Господин поручик, кадет вашей роты Биглер заболел дизентерией и останется для лечения в Будапеште.
      Капитану Сагнеру показалось, что Вельфер вызывающе смеется, но, когда он взглянул на "лекаря военного времени", лицо того выражало полное безразличие.
      -- Итак, все в порядке, господин капитан,-- спокойно произнес Вельфер,-- кандидат на офицерский чин...-- Он махнул рукой: -- При дизентерии каждый может наложить в штаны.
      Таким образом, доблестный кадет Биглер был отправлен в военный изолятор в Уй-Буда.
      Его обделанные брюки исчезли в водовороте мировой войны. Грезы кадета Биглера о великих победах были заключены в одну из палат изоляционных бараков.
      Когда кадет Биглер узнал, что у него дизентерия, он пришел в восторг. Велика ли разница: быть раненым или заболеть за своего государя императора при исполнении своего долга?
      В госпитале с ним произошла маленькая неприятность: ввиду того что в дизентерийном бараке все места были заняты, кадета перевели в холерный барак.
      Когда Биглера выкупали и сунули под мышку термометр, штабной врач-мадьяр задумчиво покачал головой: 37! Худший симптом при холере -- сильное падение температуры. Больной становится апатичным.
      Действительно, кадет Биглер не проявлял ни малейших признаков волнения. Он был необычайно спокоен, повторяя про себя, что все равно страдает за государя императора.
      Штабной врач приказал поставить термометр в задний проход.
      -- Последняя стадия холеры,-- решил он.-- Начало конца. Крайняя слабость, больной перестает реагировать на окружающее, сознание его затемнено. Умирающий улыбается в предсмертной агонии.
      Действительно, кадет Биглер улыбался улыбкой мученика и даже не пошевелился, когда ему в задний проход ставили термометр. Он воображал себя героем.
      -- Симптомы медленного умирания,-- определил штабной врач.-- Пассивность...
      Для верности он спросил венгерского санитара унтер-офицера, была ли у кадета рвота и понос в ванне.
      Получив отрицательный ответ, врач посмотрел на Биглера. Если при холере прекращаются понос и рвота, то наряду с предшествующими симптомами это типичная картина последних часов перед смертью.
      Кадет Биглер, которого вынули из теплой ванны и совершенно голого положили на койку, страшно озяб. У него зуб на зуб не попадал, а все тело покрылось гусиной кожей.
      -- Вот видите,-- по-венгерски сказал штабной врач.-- Сильный озноб и похолодевшие конечности. Это -- конец.
      Наклонившись к кадету Биглеру, он спросил его по-немецки:
      -- Also, wie geht's? / Ну, как себя чувствуете? (нем.)/
      -- S-s-se-hr-hr gu-gu-tt,-- застучал зубами кадет Биглер.-- ...Ei-ne De deck-ke! /О-о-очень хо-ро-шо... Одеяло! (нем.)/
      -- Сознание моментами затемнено, моментами просветляется,-- опять по-венгерски сказал штабной врач.-- Тело худое. Губы и ногти должны бы почернеть. Третий случай у меня, когда больной умирает от холеры, а ногти и губы не чернеют.-- Он снова наклонился к кадету Биглеру и по-венгерски продолжал: -- Сердце не прослушивается.
      -- Ei-ei-ne-ne De-de-de-deck-ke-ke,-- стуча зубами, снова попросил кадет Биглер.
      -- Это его последние слова,-- обращаясь к санитару унтер-офицеру по-венгерски, предсказал штабной врач.-- Завтра мы его похороним вместе с майором Кохом. Сейчас он потеряет сознание. Его бумаги в канцелярии?
      -- Будут там,-- спокойно ответил санитар унтер-офицер.
      -- Ei-ei-ne-ne De-de-de-deck-ke-ke,-- умоляюще проговорил кадет Биглер вслед уходящим.
      В палате, где стояло шестнадцать коек, лежало всего пять человек, один из них -- мертвый. Он умер два часа назад и был накрыт простыней. Умерший носил фамилию ученого, открывшего бациллы холеры. Это был капитан Кох, вместе с которым штабной врач намеревался завтра похоронить кадета Биглера.
      Кадет Биглер приподнялся на койке и тут впервые увидел, как умирают от холеры за государя императора. Из четырех оставшихся в живых двое умирали, задыхались, посинели и выдавливали из себя какие-то слова. Невозможно было разобрать, что и на каком языке они говорят. Это скорее походило на хрипение.
      У двух других наступила бурная реакция, свидетельствовавшая о выздоровлении. Оба походили на больных, охваченных тифозной горячкой. Они кричали что-то непонятное и выбрасывали из-под одеяла тощие ноги. Над ними склонился бородатый санитар, говоривший на штирийском наречии (как разобрал кадет Биглер), и успокаивал их.
      -- И у меня была холера, дорогие господа, но я так не брыкался. Вот вам и лучше стало. Получите отпуск и...
      -- Да не дрыгай ты ногами! -- прикрикнул он на одного из больных, который наподдал ногой одеяло так, что оно перелетело к нему на голову.-- У нас это не полагается. Скажи спасибо, что у тебя горячка. Теперь, по крайней мере, тебя не повезут отсюда с музыкой. Оба вы уже отделались.
      Он оглянулся.
      -- Вон те двое померли. Мы так и знали,-- сказал он добродушно.-- Будьте довольны, что отделались. Пойду за простынями.
      Через минуту он вернулся и прикрыл простынями умерших. Губы у них совершенно почернели. Санитар сложил их растопыренные и скрюченные в предсмертной агонии руки с почерневшими ногтями, попытался всунуть языки назад в рот, затем опустился на колени и начал:
      -- Heilige Marie, Mutter Gottes! / Святая Мария, матерь божья' (нем.)/
      При этом старый санитар из Штирии глядел на своих выздоравливающих пациентов, бред которых свидетельствовал о возвращении их к жизни.
      -- Heilige Marie, Mutter Gottes! -- набожно повторял санитар, как вдруг какой-то голый человек похлопал его по плечу. Это был кадет Биглер.
      -- Послушайте...-- сказал он.-- Я купался... То есть меня купали... Мне нужно одеяло... Мне холодно...
      -- Исключительный случай,-- полчаса спустя сообщил штабной врач кадету Биглеру, отдыхавшему под одеялом.-- Вы, господин кадет, на пути к выздоровлению. Завтра мы отправляем вас в Тарнов, в запасный госпиталь. Вы являетесь носителем холерных бацилл... Наша наука так далеко ушла вперед, что мы точно можем это установить. Вы из Девяносто первого полка?
      -- Тринадцатого маршевого батальона, одиннадцатой роты,-- ответил за кадета Биглера санитарный унтер-офицер.
      -- Пишите,-- приказал штабной врач: -- "Кадет Биглер тринадцатого маршевого батальона, одиннадцатой маршевой роты Девяносто первого полка направляется для врачебного наблюдения в холерный барак в Тарнов. Носитель холерных бацилл..."
      Так, полный энтузиазма воин, кадет Биглер стал носителем холерных бацилл.


 

Глава II. В БУДАПЕШТЕ

▲▲ Предыдущая   Содержание    Следующая ▲▲
     

      На будапештском воинском вокзале Матушич принес капитану Сагнеру телеграмму, которую послал несчастный командир бригады, отправленный в санаторий. Телеграмма была нешифрованная и того же содержания, что и предыдущая: "Быстро сварить обед и наступать на Сокаль". К этому было прибавлено: "Обоз зачислить в восточную группу. Разведочная служба отменяется. Тринадцатому маршевому батальону построить мост через реку Буг. Подробности в газетах".
      Капитан Сагнер немедленно отправился к коменданту вокзала. Его приветливо встретил маленький толстый офицер.
      -- Ну и наворотил ваш бригадный генерал,-- сказал, заливаясь смехом, маленький офицер.-- Но все же мы были обязаны вручить вам эту ерунду, так как от дивизии еще не пришло распоряжения не доставлять адресатам его телеграммы. Вчера здесь проезжал четырнадцатый маршевый батальон Семьдесят пятого полка, и командир батальона получил телеграмму: выдать всей команде по шесть крон в качестве особой награды за Перемышль. К тому же было отдано распоряжение: две из этих шести крон каждый солдат должен внести на военный заем... По достоверным сведениям, вашего бригадного генерала хватил паралич.
      -- Господин майор,-- осведомился капитан Сагнер у коменданта военного вокзала.-- Согласно приказам по полку, мы едем по маршруту в Геделле. Команде полагается получить здесь по сто пятьдесят граммов швейцарского сыра. На последней станции солдатам должны были выдать по сто пятьдесят граммов венгерской колбасы, но они ничего не получили.
      -- И здесь вы едва ли чего-нибудь добьетесь,-- по-прежнему улыбаясь, ответил майор.-- Мне неизвестен такой приказ для полков из Чехии. Впрочем, это не мое дело, обратитесь в управление по снабжению.
      -- Когда мы отправляемся, господин майор?
      -- Впереди вас стоит поезд с тяжелой артиллерией, направляющийся в Галицию. Мы отправим его через час, господин капитан. На третьем пути стоит санитарный поезд. Он отходит спустя двадцать пять минут после артиллерии. На двенадцатом пути стоит поезд с боеприпасами. Он отправляется десять минут спустя после санитарного, и через двадцать минут после него мы отправим ваш поезд. Конечно, если не будет каких-либо изменений,-- прибавил он, улыбнувшись, чем совершенно опротивел капитану Сагнеру.
      -- Извините, господин майор,-- решив выяснить все до конца, допытывался Сагнер,-- можете ли вы дать справку о том, что вам ничего не известно о ста пятидесяти граммах швейцарского сыра для полков из Чехии.
      -- Это секретный приказ,-- ответил, не переставая приятно улыбаться, комендант воинского вокзала в Будапеште.
      "Нечего сказать, сел я в лужу,-- подумал капитан Сагнер, выходя из здания комендатуры.-- На кой черт я велел поручику Лукашу собрать командиров и идти вместе с ними и с солдатами на продовольственный склад?"
      Командир одиннадцатой роты поручик Лукаш, согласно распоряжению капитана Сагнера, намеревался отдать приказ двинуться к складу за получением швейцарского сыра по сто пятьдесят граммов на человека, но именно в этот момент перед ним предстал Швейк с несчастным Балоуном. Балоун весь трясся.
      -- Осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант,-- сказал Швейк с обычной для него расторопностью,-- дело чрезвычайно серьезное. Смею просить, господин обер-лейтенант, справить это дело где-нибудь в сторонке. Так выразился один мой товарищ, Шпатина из Згоржа, когда был шафером на свадьбе и ему в церкви вдруг захотелось...
      -- В чем дело, Швейк? -- не вытерпел поручик Лукаш, который соскучился по Швейку, так же как и Швейк по поручику Лукашу.-- Отойдем.
      Балоун поплелся за ними. Этот великан совершенно утратил душевное равновесие и в полном отчаянии размахивал руками.
      -- Так в чем дело, Швейк? -- спросил поручик Лукаш, когда они отошли в сторону.
      -- Осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант,-- выпалил Швейк,-- всегда лучше сознаться самому, чем ждать, пока дело откроется. Вы отдали вполне ясный приказ, господин обер-лейтенант, чтобы Балоун, когда мы прибудем в Будапешт, принес вам печеночный паштет и булочку. Получил ты этот приказ или нет? -- обратился Швейк к Балоуну.
      Балоун еще отчаяннее замахал руками, словно защищаясь от нападающего противника.
      -- К сожалению, господин обер-лейтенант,-- продолжал Швейк,-- этот приказ не мог быть выполнен. Ваш печеночный паштет сожрал я... Я его сожрал,-- повторил Швейк, толкнув в бок обезумевшего Балоуна.-- Я подумал, что печеночный паштет может испортиться. Я не раз читал в газетах, как целые семьи отравлялись паштетом из печенки. Раз это произошло в Здеразе, раз в Бероуне, раз в Таборе, раз в Младой Болеславе, раз в Пршибраме. Все отравленные умерли. Паштет из печенки -- ужаснейшая мерзость...
      Балоун, трясясь всем телом, отошел в сторону и сунул палец в рот. Его вырвало.
      -- Что с вами, Балоун?
      -- Блю-блю-ю, го-го-сподин об-бе-бер-лей-те-нант,-- между приступами рвоты кричал несчастный Балоун.-- Э-э-э-то я со-со-жрал...-- Изо рта страдальца Балоуна лезли также куски станиолевой обертки паштета.
      -- Как видите, господин обер-лейтенант,-- ничуть не растерявшись, сказал Швейк,-- каждый сожранный паштет всегда лезет наружу, как шило из мешка. Я хотел взять вину на себя, а он, болван, сам себя выдал. Балоун вполне порядочный человек, но сожрет все, что ни доверь. Я знал еще одного такого субъекта, тот служил курьером в банке. Этому можно было доверить тысячи. Как-то раз он получал деньги в другом банке, и ему передали лишних тысячу крон. Он тут же вернул их. Но послать его купить копченого ошейка на пятнадцать крейцеров было невозможно: обязательно по дороге сожрет половину. Он был таким невоздержанным по части жратвы, что, когда его посылали за ливерными колбасками, он по дороге распарывал их перочинным ножиком, а дыры залеплял английским пластырем. Пластырь для пяти маленьких ливерных колбасок обходился ему дороже, чем одна большая ливерная колбаса.
      Поручик Лукаш вздохнул и пошел прочь.
      -- Не будет ли каких приказаний, господин обер-лейтенант? -- прокричал вслед ему Швейк, в то время как несчастный Балоун беспрерывно совал палец в глотку.
      Поручик Лукаш махнул рукой и направился к продовольственному складу. На ум ему пришла парадоксальная мысль: раз солдаты жрут печеночные паштеты своих офицеров -- Австрия выиграть войну не сможет.
      Между тем Швейк перевел Балоуна на другую сторону железнодорожного пути. По дороге он утешал его, говоря, что они вместе осмотрят город и оттуда принесут поручику дебреценских сосисок. Представление Швейка о столице венгерского королевства, естественно, ограничивалось представлением об особом сорте копченостей.
      -- Как бы наш поезд не ушел,-- заныл Балоун, ненасытность которого сочеталась с исключительной скупостью.
      -- Когда едешь на фронт,-- убежденно заявил Швейк,-- то никогда не опоздаешь, потому как каждый поезд, отправляющийся на фронт, прекрасно понимает, что если он будет торопиться, то привезет на конечную станцию только половину эшелона. Впрочем, я тебя прекрасно понимаю, Балоун! Дрожишь за свой карман.
      Однако пойти им никуда не удалось, так как вдруг раздалась команда "по вагонам". Солдаты разных рот возвращались к своим вагонам не солоно хлебавши. Вместо ста пятидесяти граммов швейцарского сыра, которые им должны были здесь выдать, они получили по коробке спичек и по открытке, изданной комитетом по охране воинских могил в Австрии (Вена, ХIХ/4, ул. Канизиус). Вместо ста пятидесяти граммов швейцарского сыра им вручили Седлецкое солдатское кладбище в Западной Галиции с памятником несчастным ополченцам. Этот монумент был создан скульптором, отвертевшимся от фронта, вольноопределяющимся старшим писарем Шольцем.
      У штабного вагона царило необычайное оживление. Офицеры маршевого батальона толпились вокруг капитана Сагнера, который взволнованно что-то рассказывал. Он только что вернулся из комендатуры вокзала и держал в руках строго секретную телеграмму из штаба бригады, очень длинную, с инструкциями и указаниями, как действовать в новой ситуации, в которой очутилась Австрия 23 мая 1915 года.
      Штаб телеграфировал, что Италия объявила войну Австро-Венгрии. Еще в Бруке-на-Лейте в Офицерском собрании во время сытных обедов и ужинов с полным ртом говорили о странном поведении Италии, однако никто не ожидал, что исполнятся пророческие слова идиота Биглера, который как-то за ужином оттолкнул тарелку с макаронами и заявил: "Этого-то я вдоволь наемся у врат Вероны".
      Капитан Сагнер, изучив полученную из бригады инструкцию, приказал трубить тревогу.
      Когда все солдаты маршевого батальона были собраны, их построили в каре, и капитан Сагнер необычайно торжественно прочитал солдатам переданный ему по телеграфу приказ:
      -- "Итальянский король, влекомый алчностью, совершил акт неслыханного предательства, забыв о своих братских обязательствах, которыми он был связан как союзник нашей державы. С самого начала войны, в которой он, как союзник, должен был стать бок о бок с нашими мужественными войсками, изменник -- итальянский король -- играл роль замаскированного предателя, занимаясь двурушничеством, ведя тайные переговоры с нашими врагами. Это предательство завершилось в ночь с двадцать второго на двадцать третье мая, когда он объявил войну нашей монархии. Наш верховный главнокомандующий выражает уверенность, что наша мужественная и славная армия ответит на постыдное предательство коварного врага таким сокрушительным ударом, что предатель поймет, что, позорно и коварно начав войну, он погубил самого себя. Мы твердо верим, что с божьей помощью скоро наступит день, когда итальянские равнины опять увидят победителя при Санта-Лючии, Виченце, Новаре, Кустоцце. Мы хотим, мы должны победить, и мы, несомненно, победим!"
      Потом последовало обычное "dreimal hoch" / Троекратное ура (нем.)/, и приунывшее воинство село в поезд. Вместо ста пятидесяти граммов швейцарского сыра на голову солдатам свалилась война с Италией.

****

      В вагоне, где сидели Швейк, старший писарь Ванек, телефонист Ходоунский, Балоун и повар Юрайда, завязался интересный разговор о вступлении Италии в войну.
      -- Подобный же случай произошел в Праге на Таборской улице,-- начал Швейк.-- Там жил купец Горжейший. Неподалеку от него, напротив, в своей лавчонке хозяйничал купец Пошмоурный. Между ними держал мелочную лавочку Гавласа.
      Так вот, купцу Горжейшему как-то взбрело в голову объединиться с лавочником Гавласой против купца Пошмоурного, и он начал вести переговоры с Гавласой о том, как бы им объединить обе лавки под одной фирмой "Горжейший и Гавласа". Но лавочник Гавласа пошел к купцу Пошмоурному да и рассказал ему, что Горжейший дает тысячу двести крон за его лавчонку и предлагает войти с ним в компанию. Но если Пошмоурный даст ему тысячу восемьсот, то он предпочтет заключить союз с ним против Горжейшего. Договорились. Однако Гавласа, предав Горжейшего, все время терся около него и делал вид, будто он его ближайший друг, а когда заходила речь о совместном ведении дел, отвечал: "Да-да, скоро, скоро. Я только жду, когда вернутся жильцы с дач". Ну, а когда жильцы вернулись, то уже действительно все было готово для совместной работы, как он и обещал Горжейшему. Вот раз утром пошел Горжейший открывать свою лавку и видит над лавкой своего конкурента большую вывеску, а на ней большущими буквами выведено название фирмы "Пошмоурный и Гавласа".
      -- У нас,-- вмешался глуповатый Балоун,-- тоже был такой случай. Хотел я в соседней деревне купить телку, уже договорился, а вотицкий мясник возьми и перехвати ее у меня под самым носом.
      -- Раз опять новая война,-- продолжал Швейк,-- раз у нас теперь одним врагом больше, раз открылся новый фронт, то боеприпасы придется экономить. Чем больше в семье детей, тем больше требуется розог, говорил, бывало, дедушка Хованец из Мотоле, который за небольшое вознаграждение сек соседских детей.
      -- Я боюсь только,-- высказал свои опасения Балоун, задрожав всем телом,-- что из-за этой самой Италии нам пайки сократят.
      Старший писарь Ванек задумался и серьезно ответил:
      -- Все может быть, ибо теперь, несомненно, наша победа несколько отдалится.
      -- Эх, нам бы нового Радецкого,-- сказал Швейк.-- Вот кто был знаком с тамошним краем! Уж он знал, где у итальянцев слабое место, что нужно штурмовать и с какой стороны. Оно ведь не легко -- куда-нибудь влезть. Влезть-то сумеет каждый, но вылезть -- в этом и заключается настоящее военное искусство. Когда человек куда-нибудь лезет, он должен знать, что вокруг происходит, чтобы не сесть в лужу, называемую катастрофой. Раз в нашем доме, еще на старой квартире, на чердаке поймали вора. Но он, подлец, когда лез, то заметил, что каменщики ремонтируют большой фонарь над лестничной клеткой. Так он вырвался у них из рук, заколол швейцариху и спустился по лесам в этот фонарь, а оттуда уже и не выбрался. Но наш отец родной, Радецкий, знал в Италии "каждую стежку", его никто не мог поймать. В одной книжке описывается, как он удрал из Санта-Лючии и итальянцы удирали тоже. Радецкий только на другой день открыл, что, собственно, победил он потому, что итальянцев и в полевой бинокль не видать было. Тогда он вернулся и занял оставленную Санта-Лючию. После этого ему присвоили звание фельдмаршала.
      -- Нечего и говорить, прекрасная страна,-- вступил в разговор повар Юрайда.-- Я был раз в Венеции и знаю, что итальянец каждого называет свиньей. Когда он рассердится, все у него "роrсо maledetto" /Проклятая свинья (мал.)/. И папа римский у него "роrсо" / Свинья (итал.) /, и "madonna mia e porca, papa e роrсо" / Мадонна моя свинья, папа свинья (итал.)/.
      Старший писарь Ванек, напротив, отозвался об Италии с большой симпатией. В Кралупах в своей аптекарской лавке он готовил лимонные сиропы,-- это делается из гнилых лимонов, а самые дешевые и самые гнилые лимоны он всегда покупал в Италии. Теперь конец поставкам лимонов из Италии в Кралупы. Нет сомнения, война с Италией принесет много сюрпризов, так как Австрия постарается отомстить Италии.
      -- Легко сказать, отомстить!-- с улыбкой возразил Швейк.-- Иной думает, что отомстит, а в конце концов страдает тот, кого он выбрал орудием своей мести. Когда я несколько лет назад жил на Виноградах, там в первом этаже жил швейцар, а у него снимал комнату мелкий чиновничек из какого-то банка. Этот чиновничек всегда ходил в пивную на Крамериевой улице и как-то поругался с одним господином. У того господина на Виноградах была лаборатория по анализу мочи. Он говорил и думал только о моче, постоянно носил с собой бутылочки с мочой и каждому совал их под нос, чтобы каждый помочился и тоже дал ему свою мочу на исследование. От анализа, дескать, зависит счастье человека и его семьи. Притом это дешево: всего шесть крон. Все, кто ходил в пивную, а также хозяин и хозяйка пивной дали на анализ свою мочу. Только этот чиновничек упорствовал, хотя господин всякий раз, когда он шел в писсуар, лез за ним туда и озабоченно говорил: "Не знаю, не знаю, пан Скорковский, но что-то ваша моча мне не нравится. Помочитесь, пока не поздно, в бутылочку!" В конце концов уговорил. Обошлось это чиновничку в шесть крон. И насолил же ему этот господин своим анализом! Впрочем, другим тоже, не исключая и хозяина пивной, которому он подрывал торговлю. Ведь каждый анализ он сопровождал заключением, что это очень серьезный случай в его практике, что никому из них пить ничего нельзя, кроме воды, курить нельзя, жениться нельзя, а есть можно только овощи. Так вот, этот чиновничек, как и все остальные, страшно на него разозлился и выбрал орудием мести швейцара, зная, что это человек жестокий. Как-то раз он и говорит господину, исследовавшему мочу, что швейцар с некоторых пор чувствует себя нездоровым и просит завтра утром к семи часам прийти к нему за мочой. Тот пошел. Швейцар еще спал. Этот господин разбудил его и любезно сказал: "Мое почтение, пан Малек, с добрым утром! Вот вам бутылочка, извольте помочиться. Мне с вас следует получить шесть крон". Тут такое началось!.. Хоть святых выноси! Швейцар выскочил из постели в одних подштанниках, да как схватит этого господина за горло, да как швырнет его в шкаф! Тот влетел туда и застрял. Швейцар вытащил его, схватил арапник и в одних подштанниках погнался за ним вниз по Челаковской улице, а тот визжать, словно пес, которому на хвост наступили. На Гавличковой улице пан Малек вскочил в трамвай. Швейцара схватил полицейский, он подрался и с полицейским. А так как швейцар был в одних подштанниках и все у него вылезало, то за оскорбление общественной нравственности его кинули в корзину и повезли в полицию, а он и из корзины ревел, как тур: "Мерзавцы, я вам покажу, как исследовать мою мочу!" Ему дали шесть месяцев за насилие, совершенное в общественном месте, и за оскорбление полиции, но после оглашения приговора он допустил оскорбление царствующего дома. Может быть, сидит, бедняга, и по сей день. Вот почему я и говорю: "Когда кому-нибудь мстишь, то от этого страдает невинный".
      Балоун между тем напряженно и долго о чем-то размышлял и наконец с трепетом спросил Ванека:
      -- Простите, господин старший писарь, вы думаете, из-за войны с Италией нам урежут пайки?
      -- Ясно как божий день,-- ответил Ванек.
      -- Иисус Мария! -- воскликнул Балоун, опустив голову на руки, и затих в углу.
      Так в этом вагоне закончились дебаты об Италии.

****

      В штабном вагоне разговор о новой ситуации, создавшейся в связи со вступлением Италии в войну, грозил быть весьма нудным из-за отсутствия там прославленного военного теоретика кадета Биглера, но его отчасти заменил подпоручик третьей роты Дуб.
      Подпоручик Дуб в мирное время был преподавателем чешского языка и уже тогда, где только представлялась возможность, старался проявить свою лояльность. Он задавал своим ученикам письменные работы на темы из истории династии Габсбургов. В младших классах учеников устрашали император Максимилиан, который влез на скалу и не мог спуститься вниз, Иосиф II Пахарь и Фердинанд Добрый; в старших классах темы были более сложными. Например, в седьмом классе предлагалось сочинение "Император Франц-Иосиф -- покровитель наук и искусств". Из-за этого сочинения один семиклассник был исключен без права поступления в средние учебные заведения Австро-Венгерской монархии, так как он написал, что замечательнейшим деянием этого монарха было сооружение моста императора Франца-Иосифа I в Праге.
      Зорко следил Дуб за тем, чтобы все его ученики в день рождения императора и в другие императорские торжественные дни с энтузиазмом распевали австрийский гимн.
      В обществе его не любили, так как было определенно известно, что он доносил на своих коллег. В городе, где Дуб преподавал, он состоял членом "тройки" крупнейших идиотов и ослов. В тройку входили, кроме него, окружной начальник и директор гимназии. В этом узком кругу он научился рассуждать о политике в рамках, дозволенных в Австро-Венгерской монархии. Теперь он излагал свои мысли тоном косного преподавателя гимназии:
      -- В общем, меня совершенно не удивило выступление Италии. Я ожидал этого еще три месяца назад. После своей победоносной войны с Турцией из-за Триполи Италия сильно возгордилась. Кроме того, она слишком надеется на свой флот и на настроение населения наших приморских областей и Южного Тироля. Еще перед войной я беседовал с нашим окружным начальником о том, что наше правительство недооценивает ирредентистское движение на юге. Тот вполне со мной соглашался, ибо каждый дальновидный человек, которому дорога целостность нашей империи, должен был предвидеть, куда может завести чрезмерная снисходительность к подобным элементам. Я отлично помню, как года два назад я -- это было, следовательно, в Балканскую войну, во время аферы нашего консула Прохазки,-- в разговоре с господином окружным начальником заявил, что Италия ждет только удобного случая, чтобы коварно напасть на нас. И вот мы до этого дожили! -- крикнул он, будто все с ним спорили, хотя кадровые офицеры, присутствовавшие во время его речи, молчали и мечтали о том, чтоб этот штатский трепач провалился в тартарары.-- Правда,-- продолжал он, несколько успокоившись,-- в большинстве случаев даже в школьных сочинениях мы забывали о наших прежних отношениях с Италией, забывали о тех великих днях побед нашей славной армии, например, в тысяча восемьсот сорок восьмом году, равно как и в тысяча восемьсот шестьдесят шестом... О них упоминается в сегодняшнем приказе по бригаде. Однако что касается меня, то я всегда честно выполнял свой долг и еще перед окончанием учебного года почти, так сказать, в самом начале войны задал своим ученикам сочинение на тему "Unsere Helden in Italien von Vicenza bis zur Custozza, oder..." /Наши герои в Италии от Виченцы до Кустоццы, или... (нем.)/
      И дурак подпоручик Дуб торжественно присовокупил:
      -- Blut und Leben fur Habsburg! Fur ein Osterreich, ganz, einig, gros!.. / Кровь и жизнь за Габсбургов! За Австрию, единую, неделимую, великую!.. (нем.) /
      Он замолчал, ожидая, по-видимому, что все остальные в штабном вагоне тоже заговорят о создавшейся ситуации, и тогда он еще раз докажет, что уже пять лет тому назад предвидел, как Италия поведет себя по отношению к своему союзнику. Но он жестоко просчитался, так как капитан Сагнер, которому ординарец батальона Матушич принес со станции вечерний выпуск "Пестер-Ллойд", просматривая газету, воскликнул: "Послушайте, та самая Вейнер, на гастролях которой мы были в Бруке, вчера выступала здесь на сцене Малого театра!"
      На этом прекратились дебаты об Италии в штабном вагоне.

****

   Ординарец батальона Матушич и денщик Сагнера Батцер, также ехавшие в штабном вагоне, рассматривали войну с Италией с чисто практической точки зрения: еще давно, в мирное время, будучи на военной службе, они принимали участие в маневрах в Южном Тироле.
      -- Тяжело нам будет лазить по холмам,-- вздохнул Батцер,-- у капитана Сагнера целый воз всяких чемоданов. Я сам горный житель, но это совсем другое дело, когда, бывало, спрячешь ружье под куртку и идешь выслеживать зайца в имении князя Шварценберга.
      -- Если нас действительно перебросят на юг, в Италию... Мне тоже не улыбается носиться по горам и ледникам с приказами. А что до жратвы, то там, на юге, одна полента и растительное масло,-- печально сказал Матушич.
      -- А почему бы и не сунуть нас в эти горы? -- разволновался Батцер.-- Наш полк был и в Сербии и на Карпатах. Я уже достаточно потаскал чемоданы господина капитана по горам. Два раза я их терял. Один раз в Сербии, другой раз в Карпатах. Во время такой баталии все может случиться. Может, то же самое ждет меня и в третий раз, на итальянской границе, а что касается тамошней жратвы...-- Он сплюнул, подсел поближе к Матушичу и доверительно заговорил: -- Знаешь, у нас в Кашперских горах делают вот такие маленькие кнедлики из сырой картошки. Их сварят, поваляют в яйце, посыплют как следует сухарями, а потом... а потом поджаривают на свином сале!
      Последнее слово он произнес замирающим от восторга голосом.
      -- Но лучше всего кнедлики с кислой капустой,-- прибавил он меланхолически,-- а макаронам место в сортире.
      На этом и здесь закончился разговор об Италии...
      В остальных вагонах в один голос утверждали, что поезд, вероятно, повернут и пошлют в Италию, так как он уже больше двух часов стоит на вокзале.
      Это отчасти подтверждалось и теми странными вещами, которые проделывались с эшелоном. Солдат опять выгнали из вагонов, пришла санитарная инспекция с дезинфекционным отрядом и обрызгала все лизолом, что было встречено с большим неудовольствием, особенно в тех вагонах, где везли запасы пайкового хлеба.
      Но приказ есть приказ, санитарная комиссия дала приказ произвести дезинфекцию во всех вагонах эшелона No 728, а потому преспокойным образом были обрызганы лизолом и горы хлеба, и мешки с рисом. Это уже говорило о том, что происходит нечто необычное.
      Потом всех опять загнали в вагоны, а через полчаса снова выгнали, так как эшелон пришел инспектировать дряхленький генерал. Швейк тут же дал старику подходящее прозвище. Стоя позади шеренги, Швейк шепнул старшему писарю:
      -- Ну и дохлятинка.
      Старый генерал в сопровождении капитана Сагнера прошел вдоль фронта и, желая воодушевить команду, остановился перед одним молодым солдатом и спросил, откуда он, сколько ему лет и есть ли у него часы. Хотя у солдата часы были, он, надеясь получить от старика еще одни, ответил, что часов у него нет. На это дряхленький генерал-дохлятинка улыбнулся придурковато, как, бывало, улыбался император Франц-Иосиф, обращаясь к бургомистру, и сказал:
      -- Это хорошо, это хорошо!
      После этого оказал честь стоявшему рядом капралу, спросив, здорова ли его супруга.
      -- Осмелюсь доложить,-- рявкнул капрал,-- я холост!
      На это генерал с благосклонной улыбкой тоже пробормотал свое:
      -- Это хорошо, это хорошо!
      Затем впавший в детство генерал потребовал, чтобы капитан Сагнер продемонстрировал, как солдаты выполняют команду: "На первый-второй рассчитайсь!" И тут же раздалось:
      -- Первый-второй, первый-второй, первый-второй...
      Генерал-дохлятинка это страшно любил. Дома у него было два денщика. Он выстраивал их перед собой, и они кричали:
      -- Первый-второй, первый-второй.
      Таких генералов в Австрии было великое множество.
      Когда смотр благополучно окончился, генерал не поскупился на похвалы капитану Сагнеру; солдатам разрешили прогуляться по территории вокзала, так как пришло сообщение, что эшелон тронется только через три часа. Солдаты слонялись по перрону и вынюхивали, нельзя ли что-нибудь стрельнуть. На вокзале всегда много народу, и кое-кому из солдат удавалось выклянчить сигарету.
      Это было ярким показателем того, насколько повыветрился восторг прежних, торжественных встреч, которые устраивались на вокзалах для эшелонов: теперь солдатам приходилось попрошайничать.
      К капитану Сагнеру прибыла делегация от "Кружка для приветствия героев" в составе двух невероятно изможденных дам, которые передали подарок, предназначенный для эшелона, а именно: двадцать коробочек ароматных таблеток для освежения рта -- реклама одной будапештской конфетной фабрики. Эти таблетки были упакованы в очень красивые жестяные коробочки. На крышке каждой коробочки был нарисован венгерский гонвед, пожимающий руку австрийскому ополченцу, а над ними -- сияющая корона святого Стефана. По ободку была выведена надпись на венгерском и немецком языках: "Fur Kaiser, Gott und Vaterland" / За императора, бога и отечество (нем)/.
      Конфетная фабрика была настолько лояльна, что отдала предпочтение императору, поставив его перед господом богом.
      В каждой коробочке содержалось восемьдесят таблеток, так что на трех человек приходилось приблизительно по пяти таблеток. Кроме того, пожилые изнуренные дамы принесли целый тюк листовок с двумя молитвами, сочиненными будапештским архиепископом Гезой из Сатмар-Будафала. Молитвы были написаны по-немецки и по-венгерски и содержали самые ужасные проклятия по адресу всех неприятелей. Молитвы были пронизаны такой страстью, что им не хватало только крепкого венгерского ругательства "Baszorn a Kristusmarjat".
      По мнению достопочтенного архиепископа, любвеобильный бог должен изрубить русских, англичан, сербов, французов и японцев, сделать из них лапшу и гуляш с красным перцем. Любвеобильный бог должен купаться в крови неприятелей и перебить всех врагов, как перебил младенцев жестокий Ирод. Преосвященный архиепископ будапештский употребил в своих молитвах, например, такие милые выражения, как: "Бог да благословит ваши штыки, дабы они глубоко вонзались в утробы врагов. Да направит наисправедливейший господь артиллерийский огонь на головы вражеских штабов. Милосердный боже, соделай так, чтоб все враги захлебнулись в своей собственной крови от ран, которые им нанесут наши солдаты". Следует еще раз отметить, что этим молитвам не хватало только: "Baszom a Kristusmarjat!"
      Передав все это, дамы выразили капитану Сагнеру свое страстное желание присутствовать при раздаче подарков. Одна из них даже отважилась попросить разрешения обратиться с речью к солдатам, которых она называла не иначе как "unsere braven Feldgrauen" / Наши бравые серые шинели (нем.) /. Обе состроили ужасно обиженные мины; когда капитан Сагнер отверг их просьбу. Между тем подарки были переправлены в вагон, где помещался склад. Достопочтенные дамы обошли солдатский строй, причем одна из них не преминула похлопать по щеке бородатого Шимека из Будейовиц. Шимек, не будучи осведомлен о высокой миссии дам, по-своему расценил такое поведение и после их ухода сказал своим товарищам:
      -- Ну и нахальные же эти шлюхи. Хоть бы мордой вышла, а то ведь цапля цаплей. Кроме тощих ног, ничего нет, а страшна как смертный грех, и этакая старая карга еще заигрывает с солдатами!..
      На вокзале все пришло в смятение. Выступление Италии вызвало здесь панику: два эшелона с артиллерией были задержаны и посланы в Штирию. Эшелон боснийцев, по неизвестным причинам, ждал отправления третий день. О нем совершенно забыли и потеряли из виду. Боснийцы целых два дня не получали обеда и ходили в Новый Пешт христарадничать. Здесь, кроме злобной матерщины возмущенно жестикулирующих, брошенных на произвол судьбы боснийцев, ничего не было слышно. Вскоре маршевый батальон Девяносто первого полка был опять согнан, и солдаты расселись по вагонам. Однако через минуту батальонный ординарец Матушич вернулся из станционной комендатуры с сообщением, что поезд отправят только через три часа. Ввиду этого только что собранных солдат снова выпустили из вагонов.
      Перед самым отходом поезда в штабной вагон влетел страшно взволнованный подпоручик Дуб и обратился к капитану Сагнеру с просьбой немедленно арестовать Швейка. Подпоручик Дуб еще в бытность свою преподавателем гимназии прослыл доносчиком. Он любил поговорить с солдатом, выведать его убеждения, пользуясь случаем -- наставить его и разъяснить, почему они воюют и за что они воюют.
      Во время обхода он увидел за вокзалом стоявшего у фонаря Швейка, который с интересом рассматривал плакат какой-то благотворительной военной лотереи. На плакате был изображен австрийский солдат, штыком пригвоздивший к стене оторопелого бородатого казака.
      Подпоручик Дуб похлопал Швейка по плечу и спросил, как это ему нравится.
      -- Осмелюсь доложить, господин лейтенант,-- ответил Швейк,-- это глупость. Много я видел глупых плакатов, но такой ерунды еще не видел.
      -- Что же, собственно, вам тут не нравится? -- спросил подпоручик Дуб.
      -- Мне не нравится, господин лейтенант, как солдат обращается с вверенным ему оружием. Ведь о каменную стену он может поломать штык. А потом это вообще ни к чему, его за это могут наказать, так как русский поднял руки и сдается. Он взят в плен, а с пленными следует обращаться хорошо, все же и они люди.
      Подпоручик Дуб, продолжая прощупывать убеждения Швейка, задал еще один вопрос:
      -- Вам жалко этого русского, не правда ли?
      -- Мне жалко, господин лейтенант, их обоих: русского, потому что его проткнули, и нашего-- потому что за это его арестуют. Он, господин лейтенант, как пить дать, сломает штык, ведь стена-то каменная, а сталь она ломкая. Еще перед войной, господин лейтенант, когда я проходил действительную, у нас в роте был один лейтенант. Даже наш старший фельдфебель не умеет так выражаться, как тот господин лейтенант. На учебном плацу он нам говорил: "Когда раздается "Habacht", ты должен выкатить зенки, как кот, когда гадит на соломенную сечку". А в общем, это был очень хороший человек. Раз на рождество он спятил: купил роте целый воз кокосовых орехов, и с тех пор я знаю, как ломки штыки. Полроты переломало штыки об эти орехи, и наш подполковник приказал всех посадить под арест. Три месяца нам не разрешалось выходить из казарм... а господин лейтенант сидел под домашним арестом.
      Подпоручик с ненавистью посмотрел на беззаботное лицо бравого солдата Швейка и зло спросил:
      -- Вы меня знаете?
      -- Знаю, господин лейтенант.
      Подпоручик Дуб вытаращил глаза и затопал ногами.
      -- А я вам говорю, что вы меня еще не знаете!
      Швейк невозмутимо-спокойно, как бы рапортуя, еще раз повторил:
      -- Я вас знаю, господин лейтенант. Вы, осмелюсь доложить, из нашего маршевого батальона.
      -- Вы меня не знаете,-- снова закричал подпоручик Дуб.-- Может быть, вы знали меня с хорошей стороны, но теперь узнаете меня и с плохой стороны. Я не такой добрый, как вам кажется. Я любого доведу до слез. Так знаете теперь, с кем имеете дело, или нет?
      -- Знаю, господин лейтенант.
      -- В последний раз вам повторяю, вы меня не знаете! Осел! Есть у вас братья?
      -- Так точно, господин лейтенант, есть один.
      Подпоручик Дуб, взглянув на спокойное, открытое лицо Швейка, пришел в бешенство и, совершенно потеряв самообладание, заорал:
      -- Значит, брат ваш такая же скотина, как и вы! Кем он был?
      -- Преподавателем гимназии, господин лейтенант. Был также на военной службе и сдал экзамен на офицера.
      Подпоручик Дуб посмотрел на Швейка так, будто хотел пронзить его взглядом. Швейк с достоинством выдержал озлобленный взгляд дурака подпоручика, и вскоре разговор окончился словом: "Abtreten!"
      Каждый пошел своей дорогой, и каждый думал о своем.
      Подпоручик думал о том, как он все расскажет капитану и тот прикажет арестовать Швейка; Швейк же заключил, что много видел на своем веку глупых офицеров, но такого, как Дуб, во всем полку не сыщешь.
      Подпоручик Дуб, который именно сегодня твердо решил заняться воспитанием солдат, нашел за вокзалом новые жертвы. Это были два солдата того же Девяносто первого полка, но другой роты. Они на ломаном немецком языке под покровом темноты договаривались с двумя проститутками: на вокзале и около него их бродило несметное множество.
      Даже издалека Швейк совершенно отчетливо слышал пронзительный голос подпоручика Дуба:
      -- Вы меня знаете?!
      А я вам говорю, что вы меня не знаете!..
      Но вы меня еще узнаете!..
      Может, вы меня знаете только с хорошей стороны!..
      А я говорю, вы узнаете меня и с плохой стороны!.. Я вас до слез доведу! Ослы!
      Есть у вас братья?!!
      Наверное, такие же скоты, как и вы. Кем они были? В обозе... Ну, хорошо... Не забывайте, что вы солдаты... Вы чехи?.. Знаете, что Палацкий сказал: если бы не было Австрии, мы должны были бы ее создать!.. Abtreten!
      Но, в общем, обход подпоручика Дуба не дал положительных результатов. Он остановил еще три группы солдат, однако его педагогические попытки "довести их до слез" потерпели неудачу. Это был материал, отправляемый на фронт. По глазам солдат подпоручик Дуб догадывался, что все они думают о нем очень скверно. Его самолюбие страдало, и поэтому перед отходом поезда он попросил капитана Сагнера распорядиться арестовать Швейка. Обосновывая необходимость изоляции бравого солдата, он указывал на подозрительную дерзость его поведения и квалифицировал простосердечный ответ Швейка на последний свой вопрос как язвительное замечание. Если так пойдет дальше, офицерский состав потеряет всякий авторитет, что должно быть ясно каждому из господ офицеров. Он сам еще до войны говорил с господином окружным начальником о том, что начальник должен всеми силами поддерживать свой авторитет.
      Господин окружной начальник был того же мнения.
      Особенно теперь, во время войны. Чем ближе мы к неприятелю, тем более необходимо держать солдат в страхе. Ввиду всего этого он просит подвергнуть Швейка дисциплинарному взысканию.
      Капитан Сагнер, как всякий кадровый офицер, ненавидел офицеров запаса из штатского сброда. Он обратил внимание подпоручика Дуба, что подобные заявления могут делаться только в форме рапорта, а не как на базаре, где торгуются о цене на картошку. Что же касается Швейка, то первой инстанцией, которой он подчинен, является господин поручик Лукаш. Такие дела идут только по инстанциям, из роты дело поступает, как, вероятно, известно подпоручику, в батальон. Если Швейк действительно провинился, он должен быть послан с рапортом к командиру роты, а в случае апелляции -- с рапортом к батальонному командиру. Однако если господин поручик Лукаш не возражает и согласен считать рассказ господина подпоручика Дуба официальным заявлением о наказании, то и он, командир батальона, ничего не имеет против того, чтоб Швейк был вызван и допрошен.
      Поручик Лукаш не возражал, но заметил, что из разговоров со Швейком ему точно известно, что брат Швейка действительно был преподавателем гимназии и офицером запаса.
      Подпоручик Дуб замялся и сказал, что он настаивал на наказании единственно в широком смысле этого слова и что упомянутый Швейк, может быть, просто не умеет как следует выразить свою мысль, а потому его ответ производит впечатление дерзости, язвительности и неуважения к начальству.
      -- Впрочем,-- добавил он,-- судя по внешности упомянутого Швейка, он человек слабоумный.
      Таким образом, собравшаяся было над головой Швейка гроза прошла стороной, и он остался цел и невредим.
      В вагоне, где находилась канцелярия и склад батальона, старший писарь маршевого батальона Баутанцель милостиво выдал двум батальонным писарям по горсти ароматных таблеток из тех коробочек, которые должны были быть розданы всем солдатам батальона. Так уж повелось: со всем предназначенным для солдат в канцелярии батальона производили те же манипуляции, что и с этими несчастными таблетками.
      Во время войны это стало обычным явлением, и даже если воровство не обнаруживалось при ревизии, то все же каждого из старших писарей всевозможных канцелярий подозревали в превышении сметы и жульничестве.
      Ввиду этого пока писаря набивали себе рты солдатскими таблетками,-- если уж ничего другого украсть нельзя, нужно попользоваться хоть этой дрянью,-- Баутанцель произнес речь о тяжелых лишениях, которые они испытывают в пути.
      -- Я проделал с маршевым батальоном уже два похода. Но таких нехваток, какие мы испытываем теперь, я никогда не видывал. Эх, ребята! Прежде, до приезда в Прешов, у нас было все, что только душеньке угодно! У меня было припрятано десять тысяч "мемфисок", два круга швейцарского сыра, триста банок консервов. Когда мы направились на Бардеев, в окопы, а русские у Мушины перерезали сообщение с Прешововом... Вот тут пошла торговля! Я для отвода глаз отдал маршевому батальону десятую часть своих запасов, это я, дескать, сэкономил, а все остальное распродал в обозе. Был у нас майор Сойка -- настоящая свинья! Геройством он не отличался и чаще всего околачивался у нас, так как наверху свистели пули и рвалась шрапнель. Придет, бывало, к нам,-- он, дескать, должен удостовериться, хорошо ли готовят обед для солдат батальона. Обыкновенно он спускался вниз тогда, когда приходило сообщение, что русские к чему-то готовятся. Весь дрожит, напьется сначала на кухне рому, а потом начнет ревизовать полевые кухни: они находились около обоза, потому что устанавливать кухни на горе, около окопов, было нельзя, и обед наверх носили ночью. Положение было такое, что ни о каком офицерском обеде не могло быть и речи. Единственную свободную дорогу, связывающую нас с тылом, заняли германцы. Они задерживали все, что нам посылали из тыла, все сжирали сами, так что нам уж ничего не доставалось. Мы все в обозе остались без офицерской кухни. За это время мне ничего не удалось сэкономить для нашей канцелярии, кроме одного поросенка, которого мы закоптили. А чтобы этот самый майор Сойка ничего не узнал, мы припрятали поросенка у артиллеристов, находившихся на расстоянии часа пути от нас. Там у меня был знакомый фейерверкер. Так вот, этот майор, бывало, придет к нам и прежде всего попробует в кухне похлебку. Правда, мяса варить приходилось мало, разве только когда посчастливится раздобыть свиней и тощих коров где-нибудь в окрестностях. Но и тут пруссаки были нашими постоянными конкурентами; ведь они платили за реквизированный скот вдвое больше, чем мы. Пока мы стояли под Бардеевом, я на закупке скота сэкономил тысячу двести крон с небольшим, да и то потому, что чаще всего мы вместо денег платили бонами с печатью батальона. Особенно в последнее время, когда узнали, что русские находятся на востоке от нас в Радвани, а на западе -- в Подолине. Нет хуже работать с таким народом, как тамошний: не умеют ни читать, ни писать, а вместо подписи ставят три крестика.
      Наше интендантство было прекрасно осведомлено об этом, так что, когда мы посылали туда за деньгами, я не мог приложить в качестве оправдательных документов подложные квитанции о том, что я уплатил деньги. Это можно проделывать только там, где народ более образованный и умеет подписываться. А к тому же, как я уже говорил, пруссаки платили больше, чем мы, и платили наличными. Куда бы мы ни пришли, на нас смотрели как на разбойников. Ко всему этому интендантство издало приказ о том, что квитанции, подписанные крестиками, передаются полевым ревизорам. А их в те времена было полным-полно! Придет такой молодчик, нажрется у нас, напьется, а на другой день идет на нас доносить. Так этот майор Сойка ходил по всем этим кухням и раз как-то, вот разрази меня бог, вытащил из котла мясо, отпущенное на всю четвертую роту. Начал он со свиной головы и заявил, что она недоварена, и велел ее еще немножко поварить для него. По правде сказать, тогда мяса много не варили. На всю роту приходилось двенадцать прежних, настоящих порций мяса. Но он все это съел, потом попробовал похлебку и поднял скандал: дескать, как вода, и это, мол, непорядок -- мясная похлебка без мяса... Велел ее заправить маслом и бросить туда мои собственные макароны, сэкономленные за все последнее время. Но пуще всего меня возмутило то, что на подболтку похлебки он загубил два кило сливочного масла, которые я сэкономил в ту пору, когда была офицерская кухня. Хранилось оно у меня на полочке над койкой. Как он заорет на меня: "Это чье?" Я отвечаю, что согласно раскладке последнего дивизионного приказа на каждого солдата для усиления питания полагается пятнадцать граммов масла или двадцать один грамм сала, но так как жиров не хватает, то запасы масла мы храним, пока не наберется столько, что можно будет усилить питание команды маслом в полной мере.
      Майор Сойка разозлился и начал орать, что я, наверно, жду, когда придут русские и отберут у нас последние два кило масла. "Немедленно положить это масло в похлебку, раз похлебка без мяса!" Так я потерял весь свой запас. Верите ли, когда бы он ни появился, всегда мне на горе. Постепенно он так навострился, что сразу узнавал, где лежат мои запасы. Как-то раз я сэкономил на всей команде говяжью печенку, и хотели мы ее тушить. Вдруг он полез под койку и вытащил ее. В ответ на его крики я ему говорю, что печенку эту еще днем решено было закопать по совету кузнеца из артиллерии, окончившего ветеринарные курсы. Майор взял одного рядового из обоза и с этим рядовым принялся в котелках варить эту печенку на горе под скалами. Здесь ему и пришел капут. Русские увидели огонь да дернули по майору и по его котелку восемнадцатисантиметровкой. Потом мы пошли туда посмотреть, но разобрать, где говяжья печенка, а где печенка господина майора, было уже невозможно.

****

    Пришло сообщение, что эшелон отправится не раньше, чем через четыре часа. Путь на Хатван занят поездами с ранеными. Ходили слухи, что у Эгера столкнулись санитарный поезд с поездом, везшим артиллерию. Из Будапешта отправлены туда поезда, чтоб оказать помощь.
      Фантазия батальона разыгралась. Толковали о двух сотнях убитых и раненых, о том, что эта катастрофа подстроена: нужно же было замести следы мошенничества при снабжении раненых.
      Это дало повод к острой критике снабжения батальона и к разговорам о воровстве на складах и в канцеляриях.
      Большинство придерживалось того мнения, что старший батальонный писарь Баутанцель всем делится с офицерами.
      В штабном вагоне капитан Сагнер заявил, что, согласно маршруту, они, собственно, должны бы уже быть на галицийской границе. В Эгере им обязаны выдать для всей команды на три дня хлеба и консервов, но до Эгера еще десять часов езды, а кроме того, в связи с наступлением за Львовом, там скопилось столько поездов с ранеными, что, если верить телеграфным сообщениям, ни одной буханки солдатского хлеба, ни одной банки консервов достать невозможно. Капитан Сагнер получил приказ: вместо хлеба и консервов выплатить каждому солдату по шесть крон семьдесят геллеров. Эти деньги выдадут при уплате жалованья за девять дней, если капитан Сагнер к этому времени получит их из бригады. В кассе сейчас только двенадцать с чем-то тысяч крон.
      -- Это свинство со стороны полка,-- не выдержал поручик Лукаш,-- отправить нас без гроша.
      Прапорщик Вольф и поручик Коларж начали шептаться о том, что полковник Шредер за последние три недели положил на свой личный счет в Венский банк шестнадцать тысяч крон.
      Поручик Коларж потом объяснял, как накапливают капитал. Сопрут, например, в полку шесть тысяч и сунут их в собственный карман, а по всем кухням совершенно логично отдается приказ: порцию гороха на каждого человека сократить в день на три грамма. В месяц это составит девяносто граммов на человека. В каждой ротной кухне накапливается гороха не менее шестнадцати кило. Ну, а в отчете повар укажет, что горох израсходован весь.
      Поручик Коларж в общих чертах рассказал Вольфу и о других достоверных случаях, которые он лично наблюдал.
      Такими фактами переполнена была деятельность всей военной администрации, начиная от старшего писаря в какой-нибудь несчастной роте и кончая хомяком в генеральских эполетах, который делал себе запасы на послевоенную зиму.
      Война требовала храбрости и в краже.
      Интенданты бросали любвеобильные взгляды друг на друга, как бы желая сказать: "Мы единое тело и единая душа; крадем, товарищи, мошенничаем, братцы, но ничего не поделаешь, против течения не поплывешь! Если ты не возьмешь -- возьмет другой, да еще скажет о тебе, что ты не крадешь потому, что уж вдоволь награбил!"
      В вагон вошел господин с красно-золотыми лампасами. Это был один из инспектирующих генералов, разъезжающих по всем железным дорогам.
      -- Садитесь, господа,-- любезно пригласил он, радуясь, что накрыл какой-то эшелон, даже не подозревая о его пребывании здесь.
      Капитан Сагнер хотел отрапортовать, но генерал отмахнулся.
      -- В вашем эшелоне непорядок, в вашем эшелоне еще не спят. В вашем эшелоне уже должны спать. В эшелонах, когда они стоят на вокзале, следует ложиться спать, как в казармах,-- в девять часов,-- отрывисто пролаял он.-- Около девяти часов вывести солдат в отхожие места за вокзалом, а потом идти спать. Иначе команда ночью загрязнит полотно железной дороги. Вы понимаете, господин капитан? Повторите! Или нет, не повторяйте, а сделайте так, как я желаю. Трубить сигнал, погнать команду в отхожие места, играть зорю и спать. Проверить и, кто не спит -- наказывать! Да-с! Все? Ужин раздать в шесть часов.
      Потом он заговорил о давно минувших делах, о том, чего вообще никогда не было, что было где-то, так сказать, в тридевятом царстве, в тридесятом государстве. Он стоял как призрак из царства четвертого измерения.
      -- Ужин раздать в шесть часов,-- продолжал он, глядя на часы, на которых было десять минут двенадцатого ночи.-- Um halb neune Alarm, LatrinenscheiBen, dann schlafen gehen! / В половине девятого тревога, испражняться и спать! (нем.)/ На ужин в шесть часов гуляш с картофелем вместо ста пятидесяти граммов швейцарского сыра.
      Потом последовал приказ -- проверить боевую готовность. Капитан Сагнер опять приказал трубить тревогу, а генерал-инспектор, следя, как строится батальон, расхаживал с офицерами и неустанно повторял одно и то же, как будто все были идиотами и не могли понять его сразу. При этом он постоянно показывал на стрелки часов.
      -- Also, sehen Sie. Um halb neune scheifien und nach einer halben Stunde schlafen. Das genugt vollkommen / Итак, извольте видеть, в половине девятого испражняться, а через полчаса спать. Этого вполне достаточно (нем.)/ В это переходное время у солдат и без того редкий стул. Главное, подчеркиваю, это сон: сон укрепляет для дальнейших походов. Пока солдаты в поезде, они должны отдохнуть. Если в вагонах недостаточно места, солдаты спят поочередно. Одна треть солдат удобно располагается в вагоне и спит от девяти до полуночи, а остальные стоят и смотрят на них. Затем, после того как первые выспались, они уступают место второй трети, которая спит от полуночи до трех часов. Третья партия спит от трех до шести, потом побудка, и команда идет умываться. На ходу из вагонов не вы-ска-ки-вать! Расставить патрули, чтобы солдаты на ходу не со-ска-ки-вали! Если солдату переломит ногу неприятель...-- генерал похлопал себя по ноге,-- ...это достойно похвалы, но калечить себя соскакиванием с вагонов на полном ходу -- наказуемо. Так, стало быть, это ваш батальон,-- обратился он к капитану Сагнеру, рассматривая заспанные лица солдат. Многие не могли удержаться и, внезапно разбуженные, зевали на свежем ночном воздухе.
      -- Это, господин капитан, батальон зевак. Солдаты в девять часов должны спать.
      Генерал остановился перед одиннадцатой ротой, на левом фланге которой стоял и зевал во весь рот Швейк. Из приличия он прикрывал рот рукой, но из-под нее раздавалось такое мычание, что поручик Лукаш дрожал от страха, как бы генерал не обратил внимания на Швейка. Ему показалось, что Швейк зевает нарочно.
      Генерал, словно прочитав мысли Лукаша, обернулся к Швейку и подошел к нему:
      -- Bohm oder Deutscher? / Чеx или немец? (нем.) /
      -- Bohm, melde gehorsam, Herr Generalmajor / Чех, осмелюсь доложить, господин генерал-майор (нем.)/.
      -- Добже,-- сказал генерал по-чешски. Он был поляк, знавший немного по-чешски.-- Ты ржевешь, как корова на сено. Молчи, заткни глотку! Не мычи! Ты уже был в отхожем месте?
      -- Никак нет, не был, господин генерал-майор.
      -- Отчего ты не пошел с другими солдатами?
      -- Осмелюсь доложить, господин генерал-майор, на маневрах в Писеке господин полковник Вахтль сказал, когда весь полк во время отдыха полез в рожь, что солдат должен думать не только о сортире, солдат должен думать и о сражении. Впрочем, осмелюсь доложить, что нам делать в отхожем месте? Нам нечего из себя выдавливать. Согласно маршруту, мы уже на нескольких станциях должны были получить ужин и ничего не получили. С пустым брюхом в отхожее место не лезь!
      Швейк в простых словах объяснил генералу общую ситуацию и посмотрел на него с такой неподдельной искренностью, что генерал ощутил потребность всеми средствами помочь им. Если уж действительно дается приказ идти строем в отхожее место, так этот приказ должен быть как-то внутренне, физиологически обоснован.
      -- Отошлите их спать в вагоны,-- приказал генерал капитану Сагнеру.-- Как случилось, что они не получили ужина? Все эшелоны, следующие через эту станцию, должны получить ужин: здесь-- питательный пункт. Иначе и быть не может. Имеется точно установленный план.
      Генерал все это произнес тоном, не допускающим возражений. Отсюда вытекало: так как было уже около двенадцати часов ночи, а ужинать, как он уже прежде указал, следовало в шесть часов, то, стало быть, ничего другого не остается, как задержать поезд на всю ночь и на весь следующий день до шести часов вечера, чтобы получить гуляш с картошкой.
      -- Нет ничего хуже,-- с необычайно серьезным видом сказал генерал,-- как во время войны, при переброске войск забывать об их снабжении. Мой долг -- выяснить истинное положение вещей и узнать, как действительно обстоит дело в комендатуре станции. Ибо, господа, иногда бывают виноваты сами начальники эшелонов. При ревизии станции Субботице на южнобоснийской дороге я констатировал, что шесть эшелонов не получили ужина только потому, что начальники эшелонов забыли потребовать его. Шесть раз на станции варился гуляш с картошкой, но никто его не затребовал. Этот гуляш выливали в одну кучу. Образовались целые залежи гуляша с картошкой, а солдаты, проехавшие в Субботице мимо куч и гор гуляша, уже на третьей станции христарадничали на вокзале, вымаливая кусок хлеба. В данном случае, как видите, виновата была не военная администрация! -- Генерал развел руками.-- Начальники эшелонов не исполнили своих обязанностей! Пойдемте в канцелярию!
      Офицеры последовали за ним, размышляя, отчего все генералы сошли с ума одновременно.
      В комендатуре выяснилось, что о гуляше действительно ничего не известно. Правда, варить гуляш должны были для всех эшелонов, которые проследуют мимо этой станции. Потом пришел приказ вместо гуляша начислить каждой части войск семьдесят два геллера на каждого солдата, так что каждая проезжающая часть имеет на своем счету семьдесят два геллера на человека, которые она получит от своего интендантства дополнительно при раздаче жалованья. Что касается хлеба, то солдатам выдадут на остановке в Ватиане по полбуханки.
      Комендант питательного пункта не струсил и сказал прямо в глаза генералу, что приказы меняются каждый час. Бывает так: для эшелонов приготовят обед, но вдруг приходит санитарный поезд, предъявляет приказ высшей инстанции -- и конец: эшелон оказывается перед проблемой пустых котлов.
      Генерал в знак согласия кивал головой и заметил, что положение значительно улучшилось, в начале войны было гораздо хуже. Ничего не дается сразу, необходимы опыт, практика. Теория, собственно говоря, тормозит практику. Чем дольше продлится война, тем больше будет порядка.
      -- Могу вам привести конкретный пример,-- сказал генерал, довольный тем, что сделал такое крупное открытие.-- Эшелоны, проезжавшие через станцию Хатван два дня тому назад, не получили хлеба, а вы его завтра получите. Ну, теперь пойдемте в вокзальный ресторан.
      В ресторане генерал опять завел разговор об отхожих местах и о том, как это скверно, когда всюду на путях железной дороги торчат какие-то кактусы. При этом он ел бифштекс, и всем казалось, что он пережевывает один из этих кактусов.
      Генерал уделял отхожим местам столько внимания, будто от них зависела победа Австро-Венгерской монархии.
      По поводу ситуации, создавшейся в связи с объявлением Италией войны, генерал заявил, что как раз в отхожих местах -- наше несомненное преимущество в итальянской кампании. Победа Австрии явно вытекала из отхожего места. Для генерала это было просто. Путь к славе шел по рецепту: в шесть часов вечера солдаты получат гуляш с картошкой, в половине девятого войско "опорожнится" в отхожем месте, а в девять все идут спать. Перед такой армией неприятель в ужасе удирает.
      Генерал-майор задумался, закурил "операс" и долго-долго смотрел в потолок. Он мучительно припоминал, что бы еще такое сказать в назидание офицерам эшелона, раз уж он сюда попал.
      -- Ядро вашего батальона вполне здоровое,-- вдруг начал он, когда все решили, что он и дальше будет смотреть в потолок и молчать.-- Личный состав вашей команды в полном порядке. Тот солдат, с которым я говорил, своей прямотой и выправкой подает надежду, что и весь батальон будет сражаться до последней капли крови.
      Генерал умолк и опять уставился в потолок, откинувшись на спинку кресла, а через некоторое время, не меняя положения, продолжил свою речь. Подпоручик Дуб, рабская душонка, уставился в потолок вслед за ним.
      -- Однако ваш батальон нуждается в том, чтобы его подвиги не были преданы забвению. Батальоны вашей бригады имеют уже свою историю, которую должен обогатить ваш батальон. Вам недостает человека, который бы точно отмечал все события и составлял бы историю батальона. К нему должны идти все нити, он должен знать, что содеяла каждая рота батальона. Он должен быть человеком образованным и отнюдь не балдой, не ослом. Господин капитан, вы должны выделить историографа батальона.
      Потом он посмотрел на стенные часы, стрелки которых напоминали уже дремавшему обществу, что время расходиться.
      На путях стоял личный инспекторский поезд, и генерал попросил господ офицеров проводить его в спальный вагон.
      Комендант вокзала тяжело вздохнул. Генерал забыл заплатить за бифштекс и бутылку вина. Опять придется ему платить за генерала. Таких визитов у него ежедневно бывало несколько. На это уже пришлось загубить два вагона сена, которые он приказал поставить в тупик и которые продал военному поставщику сена -- фирме Левенштейн -- так, как продают рожь на корню. Казна снова купила эти два вагона у той же фирмы, но комендант оставил их на всякий случай в тупике. Может быть, придется еще раз перепродать сено фирме Левенштейн.
      Зато все военные инспектора, проезжавшие через центральную станцию Будапешта, рассказывали, что комендант вокзала кормит и поит на славу.
      На утро следующего дня эшелон еще стоял на станции. Настала побудка. Солдаты умывались около колонок из котелков. Генерал со своим поездом еще не уехал и пошел лично ревизовать отхожие места. Сегодня солдаты ходили сюда по приказу, отданному в этот день капитаном Сагнером ради удовольствия генерал-майора: Schwarmweise unter Kornmando der Schwarmkommandanten / Отделениями, под командой отделенных командиров (нем.)/.
      Чтобы доставить удовольствие подпоручику Дубу, капитан Сагнер назначил его дежурным.
      Итак, подпоручик Дуб надзирал за отхожими местами. Отхожее место в виде двухрядной длинной ямы вместило два отделения роты. Солдаты премило сидели на корточках над рвами, как ласточки на телеграфных проводах перед перелетом в Африку.
      У каждого из-под спущенных штанов выглядывали голые колени, у каждого на шее висел ремень, как будто каждый готов был повеситься и только ждал команды.
      Во всем была видна железная воинская дисциплина и организованность.
      На левом фланге сидел Швейк, который тоже втиснулся сюда, и с интересом читал обрывок страницы из бог весть какого романа Ружены Есенской:


      ...дешнем пансионе, к сожалению, дамы
      ем неопределенно, в действительности может быть больше
      ге в большинстве в себе самой заключенная поте-
      в свои комнаты или ходи-
      национальном празднике. А если выронил т
      шел лишь человек и только стосковался об э
      улучшалась или не хотела с таким успехом
      стать, как бы сами этого хотели
      ничего не оставалось молодому Кршичке...


      Швейк поднял глаза, невзначай посмотрел по направлению к выходу из отхожего места и замер от удивления. Там в полном параде стоял вчерашний генерал-майор со своим адъютантом, а рядом -- подпоручик Дуб, что-то старательно докладывавший им.
      Швейк оглянулся. Все продолжали спокойно сидеть над ямой, и только унтера как бы оцепенели и не двигались.
      Швейк понял всю серьезность момента.
      Он вскочил, как был, со спущенными штанами, с ремнем на шее, и, использовав в последнюю минуту клочок бумаги, заорал: "Einstellen! Auf Habacht! Rechts schaut" / Встать! Смирно! Равнение направо! (нем.)/ -- и взял под козырек. Два взвода со спущенными штанами и с ремнями на шее поднялись над ямой.
      Генерал-майор приветливо улыбнулся и сказал:
      -- Ruht, weiter machen! / Вольно, продолжайте! (нем.)/
      Отделенный Малек первый подал пример своему взводу, приняв первоначальную позу. Только Швейк продолжал стоять, взяв под козырек, ибо с одной стороны к нему грозно приближался подпоручик Дуб, с другой улыбающийся генерал-майор.
      -- Вас я видел ночью,-- обратился генерал-майор к Швейку, представшему перед ним в такой невообразимой позе.
      Взбешенный подпоручик Дуб бросился к генерал-майору:
      -- Ich melde gehorsam, Herr Generalmajor, der Mann ist blodsinnig und als Idiot bekannt. Saghafter Dummkopf /Осмелюсь доложить, господин генерал-майор, солдат этот слабоумный, слывет за идиота, фантастический дурак (нем.)/.
      -- Was sagen Sie, Herr Leutnant? / Что вы говорите, господин лейтенант? (нем.)/ -- неожиданно заорал на подпоручика Дуба генерал-майор, доказывая как раз обратное.-- Простой солдат знает, что следует делать, когда подходит начальник, а вот унтер-офицер начальства не замечает и игнорирует его. Это точь-в-точь как на поле сражения. Простой солдат в минуту опасности принимает на себя команду. Ведь господину поручику Дубу как раз и следовало бы подать команду, которую подал этот солдат: "Einstellen! Auf! Habacht! Rechts schaut!" -- Ты уже вытер задницу? -- спросил генерал-майор Швейка.
      -- Так точно, господин генерал-майор, все в порядке.
      -- Wiecej srac nie bedziesz? / Больше срать не будешь? (польск.)/
      -- Так точно, генерал-майор, готов.
      -- Так подтяни штаны и встань опять во фронт!
      Так как "во фронт" генерал-майор произнес несколько громче, то сидевшие рядом с генералом начали привставать над ямой.
      Однако генерал-майор дружески махнул им рукой и нежным отцовским голосом сказал:
      -- Aber nein, ruht, ruht, nur weiter machen! / Да нет, вольно, вольно, продолжайте! (нем.)/
      Швейк уже в полном параде стоял перед генерал-майором, который произнес по-немецки краткую речь:
      -- Уважение к начальству, знание устава и присутствие духа на военной службе -- это все. А если к этим качествам присовокупить еще и доблесть, то ни один неприятель не устоит перед нами.
      Генерал, тыча пальцем в живот Швейка, указывал подпоручику Дубу:
      -- Заметьте этого солдата; по прибытии на фронт немедленно повысить и при первом удобном случае представить к бронзовой медали за образцовое исполнение своих обязанностей и знание... Wissen Sie doch, was ich schon meine... Abtreten! / Понимаете, что я хочу сказать... Можете идти! (нем.)/
      Генерал-майор удалился, а подпоручик Дуб громко скомандовал, так, чтобы генерал-майору было слышно:
      -- Erster Schwarm, auf! Doppelreihen... Zweiter Schwarm. / Первое отделение, встать! Ряды вздвой... Второе отделение... (нем)/
      Швейк между тем направился к своему вагону и, проходя мимо подпоручика Дуба, отдал честь как полагается, но подпоручик все же заревел:
      -- Herstellt! / Отставить! (нем.)/
      Швейк снова взял под козырек и опять услышал:
      -- Знаешь меня? Не знаешь меня. Ты знаешь меня с хорошей стороны, но ты узнаешь меня и с плохой стороны. Я доведу тебя до слез!
      Наконец Швейк добрался до своего вагона. По дороге он вспомнил, что в Карлине, в казармах, тоже был лейтенант, по фамилии Худавый. Так тот, рассвирепев, выражался иначе: "Ребята! При встрече со мною не забывайте, что я для вас свинья, свиньей и останусь, покуда вы в моей роте".
      Когда Швейк проходил мимо штабного вагона, его окликнул поручик Лукаш и велел передать Балоуну, чтобы тот поспешил с кофе, а банку молочных консервов опять как следует закрыл, не то молоко испортится. Балоун как раз варил на маленькой спиртовке, в вагоне у старшего писаря Ванека, кофе для поручика Лукаша. Швейк, пришедший выполнить поручение, обнаружил, что в его отсутствие кофе начал пить весь вагон.
      Банки кофейных и молочных консервов поручика Лукаша были уже наполовину пусты, Балоун отхлебывал кофе прямо из котелка, заедая сгущенным молоком -- он черпал его ложечкой прямо из банки, чтобы сдобрить кофе.
      Повар-оккультист Юрайда и старший писарь Ванек поклялись вернуть взятые у поручика Лукаша консервы, как только они поступят на склад.
      Швейку также предложили кофе, но он отказался и сказал Балоуну:
      -- Из штаба армии получен приказ: денщика, укравшего у своего офицера молочные или кофейные консервы, вешать без промедления в двадцать четыре часа. Передаю это по приказанию обер-лейтенанта, который велел тебе немедленно явиться к нему с кофе.
      Перепуганный Балоун вырвал у телеграфиста Ходоунского кофе, который только что сам ему налил, поставил подогреть, прибавил консервированного молока и помчался с кофе к штабному вагону.
      Вытаращив глаза, Балоун подал кофе поручику Лукашу, и тут у него мелькнула мысль, что поручик по его глазам видит, как он хозяйничал с консервами.
      -- Я задержался,-- начал он, заикаясь,-- потому что не мог сразу открыть.
      -- Может быть, ты пролил консервированное молоко, а? -- пытал его поручик Лукаш, пробуя кофе.-- А может, ты его лопал, как суп, ложками? Знаешь, что тебя ждет?
      Балоун вздохнул и завопил:
      -- Господин лейтенант, осмелюсь доложить, у меня трое детей!
      -- Смотри, Балоун, еще раз предостерегаю, погубит тебя твоя прожорливость. Тебе Швейк ничего не говорил?
      -- Меня могут повесить в двадцать четыре часа,-- ответил Балоун трясясь всем телом.
      -- Да не дрожи ты так, дурачина,-- улыбаясь, сказал поручик Лукаш,-- и исправься. Не будь такой обжорой и скажи Швейку, чтобы он поискал на вокзале или где-нибудь поблизости чего-нибудь вкусного. Дай ему эту десятку. Тебя не пошлю. Ты пойдешь разве только тогда, когда нажрешься до отвала. Ты еще не сожрал мои сардины? Не сожрал, говоришь? Принеси и покажи мне.
      Балоун передал Швейку, что обер-лейтенант посылает ему десятку, чтобы он, Швейк, разыскал на вокзале чего-нибудь вкусного. Вздыхая, Балоун вынул из чемоданчика поручика коробку сардинок и с тяжелым сердцем понес ее на осмотр к поручику.
      Он-то, несчастный, тешил себя надеждой, что поручик Лукаш забыл об этих сардинах, а теперь-- всему конец! Поручик оставит их у себя в вагоне, и он, Балоун, лишится их. Балоун почувствовал себя обворованным.
      -- Вот, осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, ваши сардинки,-- сказал он с горечью, отдавая коробку владельцу.-- Прикажете открыть?
      -- Хорошо, Балоун, открывать не надо, отнеси обратно. Я только хотел проверить, не заглянул ли ты в коробку. Когда ты принес кофе, мне показалось, что у тебя губы лоснятся, как от прованского масла. Швейк уже пошел?
      -- Так точно, господин обер-лейтенант, уже отправился,-- ответил, сияя, Балоун.-- Швейк сказал, что господин обер-лейтенант будут довольны и что господину обер-лейтенанту все будут завидовать. Он пошел куда-то с вокзала и сказал, что знает одно место, за Ракошпалотой. Если же поезд уйдет без него, он примкнет к автоколонне и догонит нас на автомобиле. О нем, мол, беспокоиться нечего, он прекрасно знает свои обязанности. Ничего страшного не случится, даже если придется на собственный счет нанять извозчика и ехать следом за эшелоном до самой Галиции: потом все можно вычесть из жалованья. Пусть господин обер-лейтенант ни в коем случае не беспокоится о нем!
      -- Ну, убирайся,-- грустно сказал поручик Лукаш.
      Из комендатуры сообщили, что поезд отправится только в два пополудни в направлении Геделле -- Асод и что на вокзале офицерам выдают по два литра красного вина и по бутылке коньяку. Рассказывали, будто найдена какая-то посылка для Красного Креста. Как бы там ни было, но посылка эта казалась даром небес, и в штабном вагоне развеселились. Коньяк был "три звездочки", а вино -- марки "Гумпольдскирхен". Один только поручик Лукаш был не в духе. Прошел час, а Швейк все еще не возвращался. Потом прошло еще полчаса. Из дверей комендатуры вокзала показалась странная процессия, направлявшаяся к штабному вагону. Впереди шагал Швейк, самозабвенно и торжественно, как первые христиане-мученики, когда их вели на арену.
      По обеим сторонам шли венгерские гонведы с примкнутыми штыками, на левом фланге -- взводный из комендатуры вокзала, а за ними какая-то женщина в красной сборчатой юбке и мужчина в коротких сапогах, в круглой шляпе, с подбитым глазом. В руках он держал живую, испуганно кудахтавшую курицу.
      Все они полезли было в штабной вагон, но взводный по-венгерски заорал мужчине с курицей и его жене, чтобы они остались внизу.
      Увидев поручика Лукаша, Швейк стал многозначительно подмигивать ему.
      Взводный хотел поговорить с командиром одиннадцатой маршевой роты. Поручик Лукаш взял у него бумагу со штампом из комендатуры станции и, бледнея, прочел:


      "Командиру одиннадцатой маршевой роты М-ского маршевого батальона Девяносто первого пехотного полка к дальнейшему исполнению.
      Сим препровождается пехотинец Швейк Йозеф, согласно его показаниям, ординарец той же маршевой роты М-ского маршевого батальона Девяносто первого пехотного полка, задержанный по обвинению в ограблении супругов Иштван, проживающих в Ишатарче, в районе комендатуры вокзала. Основание: пехотинец Швейк Йозеф украл курицу, принадлежащую супругам Иштван, когда та бегала в Ишатарче за домом Иштван-супругов (в оригинале было блестяще образовано новое немецкое слово "Istvangatten" / Иштвансупруги (нем.)/), и был пойман владельцем курицы, который хотел ее у него отобрать. Вышепоименованный Швейк оказал сопротивление, ударив хозяина курицы Иштвана в правый глаз, а посему и был схвачен призванным патрулем и